Память назойлива. Картины прошлого не гаснут. Она в Жолкве, на крестинах у генерала Рена, сидит между ним и Шереметевым. С чего она тогда принялась хвалить казака?

— Жаль доброго Ивана, — сказал Рен. — Не ведает он, что Александр Данилович яму роет под ним.

Шереметев подлил ей вина.

— Это правда, — сказал он.

Она спросила, почему никто из приятелей не предостережет гетмана.

— Ничего не поделаешь, — ответил фельдмаршал. — Мы сами много терпим, но вынуждены молчать.

Как она негодовала, как до утра цифровала письмо Мазепе…

Потом он признавался ей:

— Меншиков стелет себе путь до гетманства. Чую, горе мне и старшине нашей. Князь сам говорил мне — пора за них приниматься. Полковники, мыслит, враги царю, подобно боярам в Москве.

Тогда казак был откровенен. Еще бы, она была нужна…

О сношениях со Станиславом знала она одна — уж это Мазепа скрывал пуще всего. Сама служила курьером для них. И тайну всех тайн сберегла — разговор с царевичем.

Теперь надо вспомнить каждое слово. Фольварк недалеко от Жолквы, она гостила там… Казак ворвался впопыхах — он отлучился от Алексея. На малый час, чтобы успеть нагнать.

С чего он начал?

— Я слыхал, у вашего высочества объявилась мачеха?

В Жолкве царевич казался нелюдимым, дичился. Казак затронул за живое.

— Распутная женщина, — сказал царевич с обидой. — Отец живет в блуде. Мачеха! Грех вам, Иван Степанович!

Потом наследник спросил прямо — хорошо ли казачеству под царем? И казак выложил все, о чем шла речь у Рена, на крестинах. И многое сверх того. На это Алексей ответил:

— Я тоже молчу пока. Верно, царь изведет вашу старшину, надругается, как над боярством. Царь и Меншиков — чудовище о двух головах. Я страдаю за вас. Я ваш друг и вольностей ваших друг. Даст бог, докажу вам свою дружбу.

Он уже не ребенок, Алексей. Он докажет, как только взойдет на трон. Можно ли не верить? Наследнику престола, сыну, лишенному матери…

У отца другая женщина. Значит, покуда царь жив, Евдокия будет под монастырским замком.