«Полковой лекарь Водик послал к каптенармусу Лонскому… чтоб на аптекарских лошадях он, каптенармус, дал фуражу…»

А Лонский не дал. Оттого и заварилась кутерьма — лекарь колотил солдата дубиной, потом напал на офицера, за что с лекаря сняли шпагу. А Людвиг зачем-то кинулся отбивать лекаря. Теперь не вспомнит, на кого замахивался палашом…

Свободные часы «принц» проводит за чтением, в пирушках участвует редко. Офицер, не похожий на других, весьма раздражал некоторых, и Борис это видел. Что ж, зато с ним дружат люди просвещенные, а сие во сто крат ценнее.

Просвещенные — вот истинная знать! От них зависит возрождение златого века!

Дворянину, размышлял Куракин, невежество непростительно. Мужик — другое дело, с него спрашивать нечего. Куриозный полуполковник, суровый с молодыми офицерами, к рядовым ласков. Не замечено, чтобы хоть одного писаря отлупил либо выпорол. Неужто и денщика не бьет? Офицеры обступили однажды Фильку — он пятился от кулаков, божился.

— Не, не трогает… Осерчает, так словами…

«Я гораздо люблен от простого люда», — напишет полуполковник о себе с гордостью.

Снова ложатся в заветную тетрадь жалобы на нездоровье. Лихорадки утихли, но «на лице болезнь объявилась прежняя, также и по телу почало выкидываться». Пользовал чирьи в Харькове, у царского лейб-медика Арескина.

— Выдают за истину, — сообщил толстый, в серебряном окладе седины шотландец. — Мазепа к нам обратно желает.

Меншиков, заскочивший в полк, подтвердил:

— Да, пищит пардон. Я, говорит, вам Карла и лучших генералов выдам живьем, только простите меня. Челобитье, правда устное, через Апостола. Не, не святой, — усмехнулся Данилыч. — Полковник, от шведов сбежал.

Неужели царь простит? После того как изменнику пропели анафему, а в Глухове повешена кукла-Мазепа и палач сорвал с нее андреевскую ленту и растоптал…

— Швед, значит, не прочен. Смекаешь? Боязно стало… Станислава на выручку зовет.

— За всех хватается?

— Ух, гад двухголовый! Одна голова к шведам, вторая на нас озирается — нет ли лазу назад…

Письмо Мазепы перехвачено, доставлено светлейшему. Изменник молит королишку двинуть победоносной рукой, простереть ее над Украиной. Верно, и впрямь надежда на шведов шаткая. Называет Украину наследием польских королей, — иди, мол, забирай свое достояние.

Данилыч прибавил, что царь велел писание изменника обнародовать, — пускай для всех будет явной мерзкая его политика.

— А Карл-то? Его какая вошь кусает? — спросил Борис. — Под пули суется, сказывают.

— Нарочно, — кивнул светлейший. — Глядите, мол, не берет меня пуля. Пора, либер херц мой, пора кончать войну! Нынешний год нас с Карлом рассудит, я чую.