— Понимаю, — усмехнулся посол. — Сенсация невиданная, русские варвары.

— Нет-нет! — и граф плавно всплеснул щуплыми ручками, напомнив Борису танцовщицу в королевском театре. — Даже Юкселль, осторожный Юкселль… Его трясло от страха, но теперь он оправился, слава богу!

Оба в сорочках, притомленные духотой. Закатали рукава, опушенные кружевом. Локти — на холодок наборного стола. Потягивают терпкое вино — для аппетита.

— Фонтенель восхищен вашим царем. Я редко слышал подобные дифирамбы. Такие суверены, как царь, надежда не одной лишь России, но всей Европы. Ее будущее… В России правит просвещение. Сердечно рад за вас, мой принц.

— Пока что Марс препятствует музам, — вздохнул Борис. — Покончить бы войну, сломить упорство шведов.

— Нелепое упорство! — воскликнул граф, вскидывая руки, будто пытаясь взлететь к расписному потолку, к порхающим в синеве небожителям.

На столе цветной мозаикой выложены карты. Четыре туза… Притягивают снежной белизной. Борис передвинул локоть, прижал туза крестей. На кого он-то ставит, проворный графчик? Карты завел себе добрые.

— Вы жили в Италии?

— Заметно? — спросил Борис.

— Да. Вас выдает твердость произношения. В нос, как мы, — не получается? Попробуйте!

Хохоча, начал задавать экзерсисы. Похвалил ученика. Потом сказал, что принц чересчур церемонится на вечерах, — ныне модно ввертывать уличную брань. Нет, дамы не краснеют. Преподал тут же несколько словечек. И, с ходу переменив сюжет, пальнул вопросом:

— Вы целовали ногу папе?

— Пришлось.

— Церковь требовательна. Высшая добродетель — послушание. Кстати, царь возбудил надежды у наших духовных, после диспута в Сорбонне. Возможно ли сблизить религии? Это было бы вам полезно.

— Царь ничего не обещал. Согласитесь, граф…

— Без титулов, прошу вас!

— Я был знаком с одним ученым иезуитом. Он писал сочинение о могуществе духовном. Рим ищет господства над умами. Мы не маленькие. На что нам римская указка?

Ручки графа реяли в воздухе, умоляли:

— Боже вас сохрани! Сочувствую всецело. Правда, мы не столь послушны папе, как может показаться.

Беседа продолжалась и за обедом, оживленная и весьма для дипломата полезная. Ведь общее мнение насчет Сен-Симона таково — глас его есть глас высшего парижского света.