Поражённый услышанным, Станислав плюхнулся обратно на лавку. До сих пор все родственники, в том числе и он, смотрели на её брак со вторым Димитрием как на что-то фиктивное, нужное только их делу. И ради этого они уговорили её признать мужем неотёсанного мужлана, где-то откопанного Меховецким. И вот теперь, оказывается, она признала его мужем не только перед людьми, но и перед Богом, и даже по-православному… А такого Мнишки не ожидали. Это коробило их честь родовитых польских вельмож и католиков.

— Королю, говоришь, повиниться?.. Не бывать тому! Я царица московская! Церковь признала это, народ русский целовал крест мне! И никто не лишал меня прав на трон! Королю повиниться?! — повторила она и криво усмехнулась. — Хорошо, передай, пусть его величество уступит его высочеству Краков, тогда он отдаст ему Москву!..

У Станислава всё поплыло перед глазами. Он уже ничего не видел, кроме белого и холодного, как мрамор, лица какой-то чужой женщины. Нет, не сестры, с которой он с малых лет всегда был в дружеских отношениях. Перед ним сидела обезумевшая от честолюбия женщина.

— У меня теперь одна дорога! — добавила она. — И дальше наши пути расходятся! Передай это отцу!.. Прощай! Больше мы не увидимся!

Она встала из-за стола и быстрой семенящей походкой вышла из трапезной, держа прямо и высоко маленькую головку. Вслед за ней торопливо вышла Казановская. За всё время их разговора она не проронила ни слова, а только широко открытыми глазами взирала на них обоих.

Монастырь она покинула с донскими казаками, с собой взяла лишь одну Казановскую. Остальных придворных дам она отправила со Станиславом под Смоленск.

— Антип, какой сегодня день? — спросила она атамана, скакавшего рядом с ней.

— Сретенье сёдня, матушка! — поклонился ей Бурба. — Весна!

— Да, весна! — эхом отозвалась она.

— Даст Бог, завтра дома будешь, государыня!..

Она ничего не ответила ему, провалилась в очередной раз в какое-то странное забытьё. Всю дорогу до Калуги она ехала верхом впереди отряда, вместе с атаманом, и лишь изредка наведывалась к саням Казановской. А позади неё тенью мотался казачонок Фомка.

К Калуге они подошли ночью. У городских ворот их долго изводили допросами, не пуская за стены, всё выясняли, зачем пришли и кто такие…

— Каморник Димитрия! — не выдержала этого и звонко выкрикнула Марина, гарцуя под стеной на скакуне. — Важные вести государю! Открывай немедля, не то прикажу повесить!

— Повесить?! — рассердился приворотник. — Каждый едет, и каждый грозит повесить! А кто ворота открывать будет?!

На стене стали недовольно ругаться, послали до хором государя.