Здесь, в “Кукурузной мельнице”, впрочем, немногочисленные посетители все еще казались довольно расслабленными. Не считая одиноких выпивавших, главными гостями основного бара показались четверо за одним столиком, трое мужчин и женщина, – судя по их разговору, давние друзья. Говорили они громко, и не слышать их беседу было невозможно, однако Дэвид все же не прислушивался, он размышлял о своем посещении Бэнгорского университета, о том, как нервничала аспирантка, – Дэвид был ее внешним рецензентом – о характерной неловкости самой защиты с непривычным беспокойством при прощании, что кто-то в зале, вероятно, заражен и, кто знает, может, передал вирус другим. Профессор Строн, руководитель диссертационной работы, был человеком нездоровым: под семьдесят, тучный астматик. Каковы его шансы, подцепи он это? Говорят, вирус препятствует дыханию. Что похоже, будто кто-то сидит у тебя на груди или легкие наполняются водой. Дэвид содрогнулся. Он последнее время и сам не в лучшей форме. Пора начать делать набор упражнений, он это откладывал уже несколько месяцев. Пора откопать беговую дорожку, тренажер, заваленный грудой всякого барахла в гараже.

И вот тут-то он и услышал имя – имя, ему знакомое. Он глянул на столик той четверки и осознал, что они празднуют что-то, и праздник связан с известным ему человеком. Один из четверых был чувствительно моложе остальных – тридцать с чем-то, прочие же смотрелись лет на двадцать с лишним старше, – и друзья хлопотали вокруг него. Они купили бутылку шампанского и то и дело подливали ему в бокал. Оказалось, что он вроде бы журналист – как и кто-то из его друзей, судя по всему, – и он попал в короткий список на какую-то награду за цикл публикаций. Как раз название награды и привлекло внимание Дэвида.

– Премия Кеннета Филдинга, – сказала женщина. – Вот это престиж, это я понимаю. Есть чем гордиться.

– Честно говоря, я о нем только сегодня узнал вообще, – сказал один мужчина. – Должно быть, я очень невежествен.

– Когда я, совершив ошибку, уехала в Лондон, – продолжила женщина, – и работала в одной там газете, которую предпочла б не называть, он был единственным из всех, кого я там знала, кто походил на человека.

– Ну, это не очень высокая планка все же, а, Шонед?

– Нет, не очень. Я так скажу: возьмите любое чудовищное представление об этих людях, умножьте на десять, возведите в квадрат, умножьте еще на тысячу – и все равно и близко не будет к тому, до чего абсолютное говно они там.

– Но наш-то Кен был святым в человеческом обличье, а?

– Я такого не говорила. Он был широких взглядов, вот и все. В смысле, это вроде как первым делом в журналисте обязано быть, но уверяю вас, все не так. В жизни не встречала более зашоренной узколобой публики, чем эта шваль.