Глаза у нее блестят, а я хочу крикнуть – молчи, молчи, молчи! Мне кажется, я готова испепелить ее взглядом. Но ее мое мнение не интересует.

– Однажды я нашла в сундуке воздушного змея из наволочки, – продолжает она шепотом. – Перепачканного землей, аккуратно сложенного. Он был сделан из той же ткани, как и простыня, с которой я выросла, с вышитыми на нем буквами: У. М. У. Унни Муэн-Улефос. Тут все во мне оборвалось. Я узнала вышивку – каждый шов на старой наволочке был проложен той же рукой, такой же красивой синей ниткой, как та, что запомнилась мне из приемной семьи, где прошло мое детство. «Бикка» – так я называла себя, когда они нашли меня, так что они думали, что я Бритта или Бриккен, но теперь-то я знаю. Где бы я ни жила, каждую ночь я клала себе под щеку эту монограмму, аккуратно стирала, так что ткань не распалась, даже когда нити истончились. Мою простыню сожгли вместе с кошкой в тот день в доме у Фриды, но до того я так много лет подряд ощущала щекой вышивку, сделанную руками матери, что никогда ее не забуду.

Она кладет ладонь на щеку, словно желая утешить себя.

– Думаю, теперь ты понимаешь, Кора – мы любили друг друга от всей души, но не так.

Мне хочется ударить ее по лицу. Не хочу, не хочу слушать!

– Тссс!

Я произношу это вслух.

Она кивает. Соглашается помолчать.

– Как собаки, – говорит она.

Губы ее трогает улыбка, когда она замечает мое удивление.

– Когда собака на цепи сдерживается, ей дают кость. Будем сдерживаться.

Я согласна. Бу не должен узнать.

Больше мы ничего не говорим. То, что она только что мне рассказала, утекает между пальцами, как теплая вода. Она сказала, что теперь между нами нет недомолвок, она никогда не смотрела на меня косо, ничего против меня не имела. В глубине души я нахожу крошечку покоя и начинаю поливать и выращивать его. Чувство вины, так долго давившее на плечи, испаряется. Бриккен, этот дом и я наконец-то разобрались друг с другом, после стольких лет. Скоро я стану свободной лесной женщиной, питающейся овсяной кашей, березовым соком и дикой малиной. Больше никаких счетов за электричество или полной раковины картофельных очистков. Жизнь – нечто гораздо большее, чем очередной рекламный буклет из продуктового магазина.

Я накрываю ей плечи пледом и подкладываю ей под голову еще одну подушку – не ту, которая с попугаями. Она тут же засыпает. В груди у нее свистит и шуршит при каждом вдохе, но ее это, похоже, мало заботит. Да и какая разница, ей совсем немного осталось. Я пишу записку и оставляю рядом с грибным бутербродом на ночном столике. Если захочет, может поесть его, чтобы время прошло быстрее, но я думаю, она уплывет в забытье, не заметив его.