Когда я снова возвращаюсь в комнату, Бриккен уже не боится.
– Я готова, – произносит она. – Осталось только дождаться.
На минуту дыхание замирает у меня в груди.
Мы ждем в полумраке, она и я, но мне чудится какой-то свет – бесстрашие в лице Бриккен, когда я наливаю себе остатки кофе. Ощущая вкус, прежде чем проглотить. Больше я не покупала, все равно я здесь не останусь. Потом я смотрю на Бриккен.
– Я желаю тебе добра, – говорю я.
Она широко раскрывает глаза. Насмешка или просто удивление. Секунды тянутся невыносимо. Я вижу искорки смеха в ее глазах. Но почему?
– Я знаю, – отвечает она. – Ты долго заботилась о моих мужчинах.
Что она хочет этим сказать?
Я допивают мутные остатки кофе на дне чашки, сидя на краешке стула – ведь скоро я уйду отсюда. Пробил час. Я рассказываю ее истории, решаюсь рассказать и свои – про типографию, про доктора Турсéна, про кошку, про пакет с мюсли и четвертинки. Рассказываю ей почти все. Бриккен не осуждает меня. Долго сидит и слушает, прервав меня лишь в разгар моего рассказа о том, как Руар вел домой ее велосипед, одетый в один черный и один красный сапог.
– Тебе нечего стыдиться, Кора, – произносит она, голос ее звучит хрипло.
Она едва может говорить, и я оборачиваюсь за ее стаканом с водой.
– Какая горькая ирония! – прерывает она мое движение. – При том, что мы единственные, кто родом не из этой деревни.
Бессмыслица и чепуха. Ее уже невозможно понять. Я глажу ее по волосам и подношу к ее губам трубочку, чтобы она выпила воды. Лицо у нее худое, глаза темные и серьезные. После этого она как будто отправляется в путь, хотя лежит на месте. Время уходит, а мне так важно услышать конец истории Унни, я должна забрать ее с собой. Ждать больше невозможно.
Я кладу ладонь на ее руку – рука совершенно холодная.
– Что ты имела в виду в тот раз, когда сказала, что она ушла ради нас?
Некоторое время Бриккен лежит молча, тяжело дыша.
– Я понимаю ее, – произносит она наконец. – Тогда я очень рассердилась, но после Эмиля начала понимать.
Подавшись вперед, она переходит на шепот.