– Ради своего ребенка человек способен на все. Что угодно сделаешь, лишь бы ребенок не плакал, не ходил голодный или в разных сапогах. Невозможная мысль потерять ребенка, хочется, чтобы им ничто не угрожало, чего бы это ни стоило. Дети должны быть счастливы, только это что-то и значит в жизни.
Больше она не в состоянии рассказывать, кислорода не хватает. Громыхает окно, когда я открываю его, чтобы впустить свежий воздух, который мы с ней еще не вдыхали. Я думаю, что звуки, вероятно, мешают ей – как в тот раз, когда все было наоборот: я лежала в кровати среди бесвкусных подушек с попугаями, а Бриккен открывала окно, чтобы впустить в комнату свежего воздуха. На самом деле она тогда помогла мне – я понимаю это только сейчас.
– Прости.
Я произношу это тихо-тихо, не решаюсь сказать громче.
– Нам надо поговорить серьезно, – говорит она.
Кажется, она растет, обретает силы. Я делаю каменное лицо, я не хочу, но она продолжает.
– У каждого дома есть свои тайны, – произносит она, хотя я качаю головой. – Не все надо проговаривать вслух. Мы знали, Кора. Мы знали – я и Руар. Мы никогда не обсуждали это между собой, но мы знали.
Я перебиваю ее.
– Не рассказывай, – прошу я.
Она имеет в виду не то, что я думала. Нечто куда более ужасное. Облить грязью моего Руара. Я ощущаю теплую шкуру Овчарки, прижавшейся к моим ногам под стулом. Не хочу слышать.
– Не говори больше ничего, – прошу я.
Она игнорирует мою просьбу.
– Как меня тошнило, как прошибал холодный пот! Через какое-то время Руар тоже догадался, но Даг уже был тяжелый у меня в животе, что же нам оставалось, кроме как отступить на шаг, простить себя и друг друга и жить дальше? По молчаливому уговору мы никогда об этом не упоминали. А потом родился Даг, и его невозможно было не полюбить. Через некоторое время Руар обнаружил для себя кроссворды – подозреваю, они помогли ему не сойти с ума. Когда Даг подрос, мы оба заметили, что он не такой, как все, но что толку выпускать тролля из каморки?
Я хотела, чтобы она замолчала.
Я размахиваю руками, пытаясь заглушить ее слова разговорами о какой-то ерунде. В голове у меня стучит, словно курица клюет семена. Бриккен смотрит в одну точку через свои увеличительные стекла, пока я не замолкаю. В ее дыхательных путях что-то шумит при каждом вдохе, однако она продолжает.
– Сперва наволочка, когда я стирала белье, – говорит она почти шепотом, но голос и взгляд тверды. – Поднимала мокрые вещи к небу, чтобы развесить на просушку, и каждый раз думала – как забавно, что на наволочке те же инициалы, как на той простыне, которая была у меня с собой в первом доме, где я росла, а потом у Фриды. У. М. У. Только нитки другого цвета.