Первые числа февраля 1918 года были омрачены поджогом нашей усадьбы. Поздним вечером, кто-то увидел столб дыма за усадьбой, в сторону дороги. Сначала полагали, что это горит ветряная мельница у дороги. Когда побежали все в том направлении, то оказалось, что дымит с угла наших скотных сараев. Быстро отбросили от сарая дымящуюся кучу соломы, увидели, что дымилась большая тряпка, смоченная керосином, подложенная, к счастью, в мокрую солому, под которой лежал снег. Поэтому она и дымилась, а не горела. Пожар был предотвращен.

В одну из ночей февраля в полночь разбудил нас внезапный захлебистый лай собак, потом страшный удар в окно. Рама и стекла полетели в комнату, и тут же ошеломляюще громкий звук выстрела в комнату. Один, два, три выстрела. Все спавшие бросились из своих постелей, кто под лавку, кто на печь, напрочь перепуганные … Потом снова по выстрелу в каждое окно нашей хаты. Выстрелы завершились требованием: «Даешь бабка двадцать тысяч! Дашь бабка двадцать тысяч!» Мы молчали… Собаки ожесточенно лаяли… Потом лай удалился к дороге и совсем затих. Мы не спали до утра.

Наконец рассвело. Завесили, заткнули выбитые окна дерюгами, подушками. Вышли во двор. Оказалось, у нас забрали все восемь штук гусей и откормленного большого кабана. Когда стали убирать постели, то оказалась простреленным пулей одеяло, которым был покрыт меньшой братишка Петро. Немножечко ниже пойди, пуля задела бы Петра. Настали опять неспокойные дни и ночи».

Дальше Карп Игнатьевич описывает еще одно нападение на их хутор:

«…Сквозь сон услышал звук, звук сильный, но какой-то глухой. Вскочив с постели, явственно услышал приглушенный выстрел из винтовки. Выстрелы повторились. Тишина. Собаки не лаяли. Я застыл в томительном, напряженном ожидании. Через некоторое время услышал выстрелы у соседа, отстоявшего от нас метрах в четырехстах.

Я вышел из хаты. Подходя к окнам, увидел, что окна все выбиты. Во все восемь окон произведены выстрелы из винтовки. Через окно комнаты, где спали отец и мать и младшие сестры, спросил: «Вы тут живы?» И только теперь отец и мать отозвались.

Стрелял один человек. Разобьет окно, всунет винтовку и стреляет, так в каждое окно. Вот почему звуки выстрелов были приглушенные. Страху набрались. Все дрожали от страха.

В начале марта месяца начали наступление немцы и петлюровцы. Они были уже в Лубнах, но в самом Хороле были еще красные».

Зеленой бахромой убрались березки. Над курганами, над раскидистыми акациями и высокими тополями струился и дрожал теплый прозрачный воздух. Небо было синим-синим, прозрачным и глубоким. Ласковое солнце несло тепло, а тепло несло надежду… Николай Лоза, расстегнув шинель и сняв картуз, подставил лицо солнцу. Ласковый ветерок овевал его.