Так спокойно, без злобы, с какой-то внутренне отрешенностью и опустошенностью описывал Карп Игнатьевич Лоза трагическую смерть любимого старшего брата офицера русской армии прапорщика Николая Игнатьевича Лозы в своих воспоминаниях написанных в 1962 году.

Свобода, сколько преступлений совершено твоим именем!

…Последнее, что в жизни видел Николай Лоза, нет, не глазами, глаза ему «со смехом выкололи» красные, а мысленным зрением – это бескрайняя степь. Ее он видел все шире и шире, словно поднимаясь вверх, выше и выше…

Последнее, что он слышал в своей жизни – стук колес поезда, переходящий в заунывный колокольный звон…

Очевидцы, путевые обходчики, видели в темноте бегущую за поездом в белом исподнем фигуру, потом человек задохся, упал на рельсы и поезд потащил его дальше…

Так трагически и зверски оборвалась жизнь офицера русской армии Николая Игнатьевича Лозы. Так вспыхнула и погасла звездочка его жизни, как гасли звездочки миллионов жизней, погружая Россию во тьму. Во тьму междоусобицы, братоубийства, во тьму троцкистско-ленинского террора. По всей стране зазвучали панихиды по невинно убиенным…

Именно в 1918 году появился романс на стихи поэта Филарета Чернова: «Замело тебя снегом, Россия…»

Замело тебя снегом, Россия

Запуржило седою пургой.

И холодные ветры степные

Панихиды поют над тобой.

оплакивавший судьбу России, проклинавший большевиков…

Невозможно без кома в горле читать, как переживал Карп на похоронах. Словами, полными горя, описывает он похороны своего любимого старшего брата:

«В больнице Николая омыли, одели, положили в гроб и перевезли труп в церковь.

На другой день его хоронили на нашем хуторском кладбище. Гроб с его телом несли из Семеновки в наше село на плечах, на расстояние четыре километра.

Шествие со священником и певчими сопровождало очень много людей. Шел и я за гробом. Мать, отец, сестры и многие из соседей оплакивали жалобно, скорбно. Я почему-то был как одеревеневший, шел, не плакал. Это несчастье оглушило меня так, что я не мог, не в силах был постичь всей его глубины. Не верилось мне, что моего брата, товарища и друга сегодня зароют в холодную сырую землю, и не услышу я больше его голоса, задушевного братского слова, не увижу его улыбки, его веселых карих глаз. Не верилось, что его глаза навсегда закрыты, что губы никогда ничего не скажут…

Но на кладбище, когда опустили гроб и ударились первые комья земли о крышку гроба, я вздрогнул, как от удара в мое сердце, в мою душу… Я почувствовал, что мне не хватает воздуха, что я задыхаюсь… И только теперь потекли жгучие слезы, слезы безутешного, невозвратного…