Я не осознавал, что уходило от меня, с братом в небытие, не знал, чувствовал, что это, что-то большое и очень для меня важное, нужное… Ведь все детство, это не только я, но и братишка Николай. И вместе с ним уходила из моей жизни и часть меня – часть моего детства, отрочества и моей юности, ушло от меня навсегда…»

Как тяжело было Карпу после похорон. Какой жестокий удар по сердцу и психике, какой ужасающий нервный припадок он пережил:

«Тяжелое, неотвратимое горе поразило меня, мою юность в те мрачные дни марта месяца 1918 года. Навсегда омрачили мое сознание, и мне казалось, что никогда уже солнце не будет сиять радостью в моей душе.

С кладбища возвращался домой в оцепенении, ничего не видел, не слышал, с тяжелым камнем в груди. Но когда я вошел в хату, то опять острая боль сдавила мое сердце…

В оцепеневшем мозгу всплыли воспоминания… Я живо представил Николая, тут, рядом с собой, куда бы я ни зашел, куда бы ни посмотрел… Вот он, тут стоял, сидел, лежал еще вчера… Я не мог успокоиться. Ходил везде, заглядывал во все уголки: видел его одежду, часы, книги, которые мы читали… Заглянул во все уголки двора, усадьбы, сада, где мы с ним ходили, бегали, играли… Представил нашу недавнюю встречу, такую радостную, такую задушевную, хотя и омраченную ночными переживаниями в зимние январские дни и ночи.

Сознание действительности, что Николая уже нет, что мне не придется больше его увидеть, вызывало во мне глубокую скорбь, душевную боль, так сильно сжавшую мое сердце, что ужасающий нервный припадок потряс мой организм. Долго не мог прийти в себя. Начал страдать жестокими головными болями».

Сколько горя, безмерного горя принес их семье красный террор:

«Все эти дни мать была, как бы без памяти, пришибленно-молчаливая… Я и теперь вижу ее лицо, какое-то измученное, со скорбными морщинами, слепое, никогда мною не виданное ранее. Никто, мне кажется, не переживал так болезненно смерть Николая, как она».

Много месяцев Карп не мог успокоиться:

«Часто на меня находила грусть-тоска, при воспоминании об убийстве Николая, – писал позже Карп Игнатьевич. Особенно тревожило мою возбудимость тиканье и бой часов, когда я улягусь спать. Тотчас всплывает передо мной брат Николай в те счастливые, радостные дни наших встреч. Сердце так тихо заноет, захлестнется теплотой, жаром, а потом защемит от жизни такой красивой и такой жестокой».

Шло время, но боль утраты не покидала его:

«Прошло три месяца после похорон Николая, а он стоял у меня перед глазами, живой, до боли дорогой, родной, близкий. Воспоминания о нем вызывали в душе ноющую боль. Я припоминал еще и еще все лучшее, что связывало меня с Николаем, и мне казалось, что эта утрата, эта скорбь никогда не покинет меня».