Мадам довольна:

– Oui. Oui. Мальчики, одетые красными чертями. Этому обычаю сотни лет.

– Да, но они танцевали на машине. Со страшным ущербом для нее. На крыше отплясывали самбу. А мы не могли ее бросить, боялись, что они совсем ее разгромят. Тогда самый спокойный из моих друзей, Боб Макбрайд, вызвался сменить колесо тут же, на месте. Сложность заключалась в том, что на нем был белый полотняный костюм и он не хотел его испортить.

– Поэтому он разделся. Очень разумно.

– По крайней мере, это было смешно. Наблюдать, как Макбрайд, мужчина весьма солидный, раздевшись до трусов, пытается сменить колесо, а вокруг бурлит карнавальное безумие и красные черти тычут в него вилами. К счастью, бумажными.

– Но мистер Макбрайд справился?

– Если бы нет, сомневаюсь, что злоупотреблял бы сейчас вашим гостеприимством.

– Ничего бы не случилось. Мы не буйный народ.

– Ну что вы! Я не имел в виду, что нам угрожала опасность. Это было просто… приключение.

– Абсента? Un реи?[140]

– Чуточку. Спасибо.

Возвращается колибри.

– Ваш друг композитор?

– Марк Блицстайн.

– Я всегда так думала. Однажды он у меня обедал. Его привела мадам Дерен. В тот вечер был еще Сноудон. Со своим дядей, англичанином, который построил все эти дома в Мустике.

– Оливер Мессел.

– Oui. Oui. Мой муж еще был жив. У мужа был прекрасный слух. Он попросил вашего друга сыграть на рояле. Тот играл немецкие песни. – Она встает, расхаживает по комнате, и я вижу, как изящна ее фигура, как воздушно вырисовывается она под кружевным зеленым парижским платьем. – Это я помню, но не могу вспомнить, как он погиб. Кто убил его?