– Оно принадлежало Гогену, – объясняет хозяйка. – Вы, конечно, знаете, что он жил и работал здесь до того, как поселился среди полинезийцев. Это было его черное зеркало. Вполне обычная вещь у художников девятнадцатого века. Ван Гог таким пользовался. И Ренуар.

– Не совсем понимаю. Пользовались для чего?

– Чтобы освежить зрение. Обновить восприятие цвета, тональных переходов. От работы их глаза уставали, и они отдыхали, глядя в эти черные зеркала. Как гурман на банкете, между изысканными блюдами, чтобы вернуть вкусу остроту, пьет sorbet de citron[139]. — Она берет со стола томик с зеркалом и подает мне. – Я часто смотрю в него, когда глаза устают от избытка солнца. Оно успокаивает.

Успокаивает, но и беспокоит. Чернота, когда долго в нее всматриваешься, перестает быть черной, а становится серебристо-синей, дверью в тайные видения; как Алиса, я на пороге путешествия в Зазеркалье, и не так уж хочу его предпринять.

Издалека доносится ее голос, дымчатый, безмятежный, вежливый:

– Так у вас здесь убили друга?

– Да.

– Американца?

– Да. Он был очень талантливым человеком. Музыкантом. Композитором.

– А, помню – он писал оперы. Еврей. У него были усы.

– Его звали Марк Блицстайн.

– Но это было давно. По крайней мере пятнадцать лет назад, если не больше. Насколько я понимаю, вы остановились в новом отеле. «Ля Батай». Как он вам?

– Очень приятный. Там некоторая суматоха – открывают казино. Управляющего казино зовут Шелли Китс. Сначала я решил, что это шутка, но, оказывается, его действительно так зовут.

– В «Ле Фуляре», симпатичном рыбном ресторанчике в Шолшере – это рыбацкая деревня, – работает Марсель Пруст. Марсель – официант. Здешние рестораны вас разочаровали?

– И да, и нет. Они лучше всех остальных карибских, но слишком дорогие.

– Alors. Все привозное, я же говорю. Мы даже овощей не выращиваем. Местные люди слишком апатичны.

На террасу влетает колибри и беспечно повисает в воздухе.