Врач все же попросил его уйти. Но Фрэнк вдруг прошептал: «Нет. Пусть останется. Мне это не повредит. В конце концов, я к нему привык».

Врач вздохнул и оставил их вдвоем.

С тех пор Теннесси никогда уже не был прежним. Он всегда много пил, но теперь стал совмещать алкоголь с наркотиками. И водил компанию с очень странными людьми. Думаю, последние двадцать лет он прожил один – с тенью Фрэнка.

Но сейчас, когда я вспоминаю Теннесси, я вспоминаю хорошие времена, веселые времена. Он, несмотря на внутреннюю печаль, никогда не переставал смеяться. У него был замечательный смех. Не грубый, не вульгарный и даже не очень громкий. В его хрипотце было что-то от смеха миссисипского речника. Всегда можно было понять, что это он вошел, даже если в комнате полно народу.

А юмор у него был довольно резкий. Если что-то его взбесило, он впадал в одну из двух крайностей: либо это был очень мрачный юмор, и тогда он беспрерывно смеялся на протяжении всего обеда, по обыкновению с пятью мартини, либо горькая злость – на себя, на отца, на всю свою семью. Отец никогда его не понимал, семья, по-видимому, винила его в сумасшествии сестры, и сам Теннесси… в общем, думаю, он сам себя считал не совсем нормальным. Это видно было по его глазам, в них все время что-то менялось, словно в чертовом колесе веселья и горечи.

Это не значит, что с ним было тяжело или неинтересно. Мы вместе ходили в кино, и никогда меня столько раз не выгоняли из кинотеатра, сколько с ним. Он начинал сам говорить реплики, насмешничать, изображать Джоан Кроуфорд. Вскоре приходил администратор и просил нас вон.

Но самый смешной случай произошел четыре или пять лет назад, когда я приехал к Теннесси на Ки-Уэст. Мы были в баре, набитом битком – человек, наверное, триста, геев и натуралов. За столиком в углу сидели муж с женой, оба пьяные. На ней были брюки и лифчик; она подошла к нашему столу и протянула карандаш для бровей – чтобы я поставил автограф ей на пупок.

Я засмеялся и сказал: «Да нет. Оставьте меня в покое».

«Как ты можешь быть таким жестоким?» – сказал мне Теннесси и у всех на глазах написал мое имя вокруг ее пупка. Когда она вернулась к своему столу, муж разъярился. Не успели мы глазом моргнуть, как он выхватил у нее карандаш, подошел к нам, расстегнул ширинку, вынул член и сказал – мне: «Раз уж ты всюду ставишь автографы, не откажи, и мне поставь».

Никогда не слышал, чтобы в помещении с тремя сотнями людей стало так тихо. Я не знал, что делать, – только смотрел на него.

Тогда Теннесси протянул руку и взял у него карандаш. «Не уверен, что тут хватит длины для автографа Трумена, – подмигнув мне, сказал он, – обойдемся инициалами».