Бар полег от хохота.

Последний раз я видел его за несколько недель до смерти. Мы ужинали в очень интимном ресторанчике под названием «Ле клаб»; физически Теннесси был в хорошей форме, но грустен. Он сказал, что у него не осталось друзей, что я один из немногих, кто по-настоящему его знает. Жалел, что между нами не сохранилось былой близости.

Он говорил, в камине жарко горел огонь, а я думал: да, я знал его. И вспоминал тот вечер много-много лет назад, когда я впервые понял, что да, знаю.

Год был тысяча девятьсот сорок седьмой, и премьера «Трамвая „Желание“» была головокружительным, незабываемым событием. В последней сцене, когда потускнел свет и в сумраке, протягивая руки к рукам санитарки и доктора, Бланш Дюбуа прошептала: «Не важно, кто вы такой… я всю жизнь зависела от доброты первого встречного», – публика оцепенела, затаив дыхание. Сердца замерли от ужаса и красоты. Занавес давно опустился, и по-прежнему ни звука. А потом как будто взорвались каскадом воздушные шары. Великолепная овация, зрители вскочили разом, точно подброшенные ураганом.

Герои, Джессика Тэнди и Марлон Брандо, шестнадцать раз выходили на поклоны, прежде чем произвели свое действие выкрики «Автора! Автора!». Он с неохотой вышел – был выведен – на сцену, этот молодой мистер Уильямс. Он покраснел, как от первого в жизни поцелуя, притом – незнакомки. Он точно не упивался успехом премьеры; он испытывал непреодолимый страх перед деньгами, настолько тяжелый, что даже по такому случаю не мог допустить мысли о новом костюме, поэтому был в темно-синем, лоснящемся от многих встреч с сиденьями в метро, и узел галстука у него съехал, а одна из пуговиц рубашки висела на нитке. Он был трогательно невысок ростом, подтянут, крепок и со здоровым цветом лица. Он поднял две маленькие, но рабочие по виду ладони и, утихомирив ненадолго восторги, голосом южанина, медлительным, как Миссисипи, разбавленная джином, сказал: «Спасибо. Спасибо большое, спасибо, спасибо…» То, что он чувствовал и ты чувствовал, было радостью – не счастьем: радость кокаиново кратка, счастье длится дольше и ленивее.

Теннесси был несчастливым человеком, даже когда больше всего улыбался и громче всех смеялся. И правда заключалась в том – по крайней мере, для меня, – что Бланш и ее создатель были взаимозаменяемы; оба чувствительны, оба неуверенны, оба томимы плотским желанием. И вдруг, пока ты думал об этом и смотрел, как он кланяется в несмолкаемом шуме, он как будто стал удаляться, постепенно исчезать за кулисами – за руку с тем же врачом, который увел Бланш Дюбуа в нежеланный сумрак.