— Жители Гертруденберга в настоящее время воодушевлены только чувствами удивления и признательности к вам, — серьёзно и деловито вмешался её отец. — И в своём подчинении вашим желаниям они проявят лишний раз эти чувства.

— Благодарю вас, — отвечал я. — Так будет лучше для всех нас. А затем извините меня, если я сегодня покину вас раньше, чем мне хотелось бы. До наступления ночи моё время принадлежит другим. Позвольте мне поднять бокал за здоровье мадемуазель де Бреголль. Пусть лучшие дни заставят её забыть всё то, что было!

— Благодарю вас, сеньор, но едва ли когда-нибудь я смогу их забыть. Да, пожалуй, и не захочу, — тихо прибавила она.

Наш хозяин снова налил вина.

— А теперь за ваше здоровье, сеньор, — произнёс он. — Пусть благополучие не покидает вас за всё, что вы сделали сегодня.

— За исполнение ваших сердечных желаний, — вскричала донна Изабелла, поднимая свой бокал. — Я не могу сказать ничего другого. Мы ведь бедные голландские девушки, и наши мысли не могут парить так высоко, как ваше честолюбие.

Мы опорожнили бокалы, и я сказал:

— Теперь я должен идти. Я боюсь, что общество отца Балестера не будет для меня особенно привлекательным после таких собеседниц, но я должен заставить его подписать признание во всех его грехах. Прошу извинения, если потревожу ваш покой ночью — я, вероятно, вернусь должен буду написать ещё несколько бумаг, которые отослать завтра утром. Я взглянул на часы:

— Уже десять часов. Отец Бернардо, вероятно, голоден. У него ещё ничего во рту не было с утра. Впрочем, пост — превосходное средство для покаяния.

— Если у него были дурные намерения, то я боюсь, что он не сознается, — сказала Марион.

Я рассмеялся:

— Не сознается? Не сознается в этом добром городке Гертруденберг, которым я управляю уже с девяти часов утра? Это невозможно, сеньорита.

Она вдруг побледнела, потом покраснела.

— Могу я обратиться к вам с одной просьбой, сеньор? — спросила она.

Мой ответ прозвучал торжественно:

— Вы можете приказывать мне всё, что не противоречит моему долгу и вашим собственным интересам, сеньорита.

— Отец Балестер причинил мне, видит Бог, жестокие страдания. Но я не хотела бы, чтобы с ним поступили так, как поступил он со мной. «Воздавай добром за зло», — сказано в Священном писании.

Я опять взглянул на неё с изумлением. Действительно, они недаром хвалятся этой еретической религией. Это не мёртвая буква, а живое слово, которому они повинуются, невзирая на то, будет ли это очень легко или очень трудно, благоразумно или безумно. В этом их сила и слабость одновременно.