— Ещё раз благодарю вас, барон Виллингер; я не забуду вашей услуги.

Теперь вы свободны, я хочу сам поговорить немного с достопочтенным отцом. Ваши люди должны остаться здесь. Они ещё не устали, не правда ли?

— Караул сменился в десять часов.

— Отлично. Кто теперь останется на дежурстве?

— Фон Эвердинген, если вы смените нас.

— Он не уснёт?

— Не беспокойтесь, дон Хаим. В эту, по крайней мере, ночь он не уснёт, — со смехом отвечал фон Виллингер — Его мать сожгли, когда он был ещё ребёнком, и хотя человек не может постоянно думать о таких вещах, но это дело живо напомнило ему далёкое детство. Он всегда отличался большой впечатлительностью. Задремав сегодня после обеда, он видел во сне, будто она пришла к нему и сказала: «Фриц, твою мать сожгли, а сегодня ты готов был помогать сжечь такую же невинную, какой была твоя мать. Ты помогаешь сильным мира сего истреблять народ Господень. Что же ты скажешь на Страшном суде, когда придётся отвечать за их жизнь?» Как видите, дон Хаим, вы, католики, и мы, еретики, одинаково считаем себя избранниками Божьими. Кто тут прав, не сумею вам сказать. Я как умел утешил малого, ибо он в конце концов всё-таки славный парень. Нам ведь платят и потому приходится делать то, что велят, а не рассуждать, что правильно, а что неправильно. Кроме того, мы должны уповать не на свои дела, а на милосердие Божие. Я верую, что Господь не оставит без внимания и наше ремесло, которое не очень-то оставляет нам время на то, чтобы советоваться со своей совестью. Итак, я утешил малого, как я уже сказал. Он, впрочем, не очень ободрился вследствие такого странного стечения обстоятельств в эту ночь. С таким настроением, какое у него теперь, он будет зорко стеречь отца Бернардо. В этом вы можете быть совершенно уверены, дон Хаим.

— Тем лучше, — сухо отвечал я. — Ещё раз благодарю вас и желаю вам спокойной ночи. Вам отведено помещение в доме богатого судовладельца ван Сиринга. Он ждёт вас.

Я постучал в дверь, ведущую в комнату инквизитора, и вошёл.

— Добрый вечер, ваше благословение, — сказал я. — Надеюсь, что с вами обращались со всей почтительностью, какая подобает особе вашего сана.

Он медленно поднялся с кресла, стоявшего около стола.

— Мне даже не дали пищи, сеньор, — отвечал он, свирепо сверкнув на меня глазами. — Я с утра ничего не ел.

— Неужели? — вскричал я беззаботным тоном. — Сегодня у нас пятница. Припомните. Господь Бог постился в пустыне сорок суток. Кроме того, я полагал, что такие святые люди, как вы, находят особое наслаждение в посте и молитве и чудесным образом получают от этого больше силы, чем мы, грешные люди, от самого сытного обеда.