— Почему же, дон Хаим?

— Судя по выражению вашего лица, которое я видел, когда вошёл сюда.

— Да, конечно, ведь подвиг-то совершили вы. Не я, а вы спасли эту даму от эшафота, — сухо заметил дон Рюнц. — Караиба! Что это за прелесть! Как я завидую вам.

— Что вы хотели этим сказать? — спросил я сердито.

— Эта дама не захочет остаться неблагодарной! Никто не поверит, что вы решились так открыто бросить вызов святой церкви, да ещё в царствование короля Филиппа, и даже рискнуть своей жизнью, не рассчитывая на кое-что.

— И вы также, дон Рюнц? А что если я действительно ни на что не рассчитывал?

— Тогда это было бы чересчур глупо, извините за выражение. Это было смелым делом и ловким ударом, но я боюсь, что когда-нибудь вы за это дорого поплатитесь. И было бы странно, если б вы, холодная расчётливость которого действует даже на герцога Альбу, отказались бы вдруг от требований своей натуры.

— Итак, вы также не считаете меня способным совершить благородное дело ради него самого?

— Ну, благородные дела такого рода нейдут к нашему положению и к такому времени. И, конечно, она испытала бы лучшую жизнь, пользуясь вашей мимолётной страстью, чем выйдя замуж за какого-нибудь голландского чурбана и народив ему дюжину таких же чурбанов, как и он сам.

— А если она всё-таки любит не меня, а этого чурбана?

— Это невозможно, если она умеет выбирать. Вы сами этому не верите, дон Хаим.

— А если я считаю её слишком хорошей для того, чтобы сделать из неё игрушку для себя? Она благородного происхождения. После всего того, что случилось, я не могу сделать её своей женой, а чем-нибудь другим она для меня никогда не будет. Скорее она умерла бы. Вы не знаете этот тип женщин. Я спас её — бесполезно рассуждать теперь почему. Может быть, потому, что мне не понравилось лицо отца Бернардо. Как бы то ни было, дело сделано. За последствия отвечаю я.

— Вы здесь владыка и всячески можете проявлять свою волю. Я не буду спорить об этом, — прибавил он, едва заметно пожимая плечами. — Я тоже не люблю доминиканцев. Но это преопасная порода. Берегитесь отца Бернардо теперь, когда он очутился на свободе.

— Вчера вечером я застал его в великом сокрушении. И он просил меня переслать его духовному начальству полное исповедание в своих грехах, которое должно повлечь за собой и соответствующее наказание.

Дон Рюнц засмеялся.

— Вы меня сейчас заставили было забыть, что немного найдётся людей, способных оказать сопротивление вашим мягким приёмам. Надеюсь, что его покаяние будет длиться долго.

— Надеюсь, что так. Он кое-что мне порассказал, и его прежняя жизнь оказалась очень интересной.