– Чем заслужила, – ответила женщина негодяю, – тем и заслужила. На все воля Божья.

Теперь в коляске, не зная будущего, не в силах заснуть, Марция испытывала что-то похожее на отдых. Дивно было наслаждаться мирным поскрипыванием рессор, всхрапом коней, молчанием окружавших ее людей. Один, огромный, в военной форме – его называли Вирдумарием, – даже откровенно посочувствовал ей. Он приказал все разорванное – нижнюю тунику, шали, накидки – выбросить и одеться потеплее, в меха. Он раздобыл для нее много теплых шерстяных и шелковых одеял. Марция завернулась в них и, вспомнив, как Вирдумарий назвал ее «сестрой», чуть согрелась.

Скоро вновь начал досаждать холод. Уже почувствовав себя ледышкой, погрузилась в сон. Очнулась от потока тепла, согревшего грудь и спину. Марция резко села, откинула одеяла, огляделась. Сквозь занавешенные окна проступали пятна огней. Их было много. Наконец дверь открылась, и тот же германец молча, жестом пригласил «сестру» на выход. Марция не успела толком рассмотреть помещение. Какой-то огромный полутемный зал с колоннадой вдоль стен. «Брат» пригласил пленницу сесть в стоявший рядом с коляской паланкин. Она подчинилась – Марция всегда подчинялась, она не спорила, ее сила была в молчании и в умении смотреть. Точнее, в умении сражаться взглядом. Это искусство она освоила в совершенстве и, только поглядывая на Уммидия, доводила того до исступления. Римский патриций ползал перед ней на коленях, умолял – возьми все! Возьми золото, возьми состояние, возьми дом, виллы, только разреши дотронуться.

– Дотронься, – разрешала Марция.

Однажды, в самом начале, когда ее оторвали от Бебия, разлучили с ребенком, когда привезли и заперли в холодной, гнусной, полной тараканов и мышей комнате, Уммидий ударил ее – почему молчишь, рабыня! – потом грубо овладел ею, потом ни с того ни с сего начал объяснять, что его величие ослепительно, а влияние безгранично. Сам император, то есть Марк, вынужден считаться с ним, а она, подлая тварь, не восторгается. Лежит как деревяшка! Потом расплакался, начал каяться. Признался, что уродился таким, что язык его – враг его, что, если бы не близость ко двору, он уехал бы из Италии. Взял бы в управление провинцию – Марк, тем более племянник ему не откажут – и укатил бы подальше. С ней в обнимку.

Много чего наговорил, а ведь она ни о чем не спрашивала. Только смотрела. Ей самой было удивительно, что на мужчин можно смотреть по-разному, но в любом случае этот язык они понимают лучше всего. Даже самые тупоголовые и грубые, последние убийцы и насильники понимают этот язык лучше, чем охи, ахи, крики, вопли, рыдания, обвинения, мольбы о помощи, насмешки, оскорбления, – мало ли какая гадость порой выскакивает изо рта! Это все шелуха. То ли дело – взгляд! Глаза пронзают насквозь и, если даже не уберегут от дурного, смутят душу негодяя, напомнят о неизбежной расплате.