Луций Коммод встретил ее в покоях прежней императрицы Фаустины, занимавшей ближайшее к Тибру крыло в доме Тиберия. Паланкин внесли в малую гостиную, здесь были установлены жаровни, было тепло. Он сам откинул занавеску, пригласил Марцию выйти.

Та на корточках, не обращая внимания на отсутствие грациозности в позе, выкарабкалась наружу, встала, поежилась, огляделась.

В зале было светло, все лампы зажжены. В правой стене два окна, украшенных коринфскими пилястрами, между ними двухстворчатая дверь, ведущая на балкон. Пол мозаичный, на стенах картины, изображавшие семейные женские радости – прядение шерсти, приготовление сыров, уход за домашней птицей, работы в поле, жертвоприношение Юноне, Боне Дее и Флоре. На одной из картин, резанувшей по сердцу, была изображена детвора.

В глубине зала еще одна дверь. Она была закрыта, возле нее стояли трое мужчин. Лица двоих были знакомы Марции, но кто они, сразу вспомнить не смогла. Один бородатый, другой из вояк, третий толстяк с красивыми вьющимися локонами, по-видимому, раб. Уже знакомый Вирдумарий занял место у главного выхода, он был в доспехах, вооружен. Рядом с паланкином находился еще один мужчина. Он был молод, высок, рыжеволос, приятен лицом. Судя по лицам присутствующих, велик и знатен, и хоромы вокруг – не чета Уммидиевым. Молодой человек произнес:

– Здесь ты будешь жить.

Марция присмотрелась к нему, в ее темно-голубых глазах родился интерес. Она спросила:

– Ты – цезарь?

– Да, – кивнул молодой человек. – Ты моя законная добыча. Я давно мечтал познакомиться с тобой, Марция. Знаешь, въявь ты еще прекрасней, чем на картинке.

– На какой картинке? – заинтересовалась Марция. – Я не помню, чтобы Уммидий кому-нибудь заказывал мой портрет.

Цезарь поморщился.

– Давай забудем об Уммидии. Навсегда. Это был дурной сон. Ты спала, Марция. Теперь проснулась, зачем вспоминать ночные кошмары?

– Я не вольна над памятью, хотя она у меня слабая. Так что это за картинка? На ней действительно изображена я?

Коммод жестом подозвал толстяка. Тот приблизился и протянул императору шкатулку. Император открыл ее и показал Марции.

Женщина взяла коробочку в руки и, прикусив нижнюю губу, долго, пристально вглядывалась в себя, шестнадцатилетнюю, свежую, без памяти влюбленную в Бебия. Беременную, счастливую… Лицо ее было спокойно, взгляд оставался ясным, улыбка легкой.

– Теперь я вспомнила, – она неожиданно засмеялась. – Эту шкатулку заказал у Поликтета Корнелий Лонг, мой прежний хозяин. К сожалению, мне тогда так и не довелось взглянуть на эту вещицу. Какая я была хорошенькая, правда? – она повернула портрет в сторону Коммода.