Завтра утром должен доставить депешу в Главный штаб. Дороги – сплошной лед. У офицеров штаба верховых лошадей нет. Офицеры, у которых сохранились лошади, не в состоянии их сдвинуть с места. Они их тащат за собой, вернее, на себе.

Утро вечера мудренее. Надеюсь на него.

* * *

Людвиг сидел в предрассветной комнате, закрытой на ключ, с обгоревшей свечой, которая в эту ночь помогла ему найти человека. И он пристально разглядывал его. То есть себя…

С туманом в голове и холодом в сердце он вышел из дома. Напротив у окон стоял офицер – Евгений Гнедин. Он глянул на хмурого и бледного Ла Гранжа:

– Что-то вы не в форме? А надо быть готовым к…

– К чему? – глянул мутно на него Ла Гранж, в голове которого прочно засел 1812 год.

– К польской ВОЙНЕ…

…Именно в этом месте нашей истории мы, не боясь никого, позволим себе роскошь заглянуть на 150 лет вперед, чтобы напомнить рассказ Бертольда Брехта об интересном заболевании под названием «война».

* * *

«В маленьком портовом городке на юге Франции, Сиота, во время ярмарки, устроенной по случаю спуска на воду корабля, стояла на площади бронзовая статуя солдата французской армии, вокруг которой собралась густая толпа. Мы подошли поближе и увидели, что под палящим июньским солнцем не подвижно стоит на каменном цоколе живой человек в шинели землистого цвета, в стальной каске на голове, с винтовкой в руке. Его лицо и руки были покрыты бронзовой краской. Ни один мускул его не двигался, не дрожали даже ресницы.

У его ног был прислонен к цоколю кусок картона, на котором можно было прочитать следующее:

«Я, Шарль-Луи Франшар, рядовой N-ского полка, приобрел при защите Вердена необычайное свойство держаться совершенно неподвижно и в продолжение любого времени стоять, как статуя. Это мое свойство было проверено многими профессорами и признано необъяснимой болезнью. Добрые люди, пожертвуйте что-нибудь безработному отцу семейства».

Мы бросили монету в тарелку, стоявшую рядом с этой дощечкой, и, покачав головой, отправились дальше.

Вот, подумалось нам, стоит он, вооруженный до зубов, неизменный солдат многих тысячелетий, тот, с помощью которого творилась история, тот, кто давал возможность Александру, Цезарю, Наполеону одерживать их великие победы, о которых мы читали в учебниках. Вот он. У него не дрогнут ресницы. Это – стрелок Кира, возница Камбиза, которого не могли поглотить пески пустыни, легионер Цезаря, всадник Чингисхана, швейцарец Людовика XIV и гренадер Наполеона. Бесчувственный, как камень, ждет он, когда его пошлют на смерть. Пронзенный копьями разных эпох – каменными, бронзовыми, железными, – смятый боевыми колесницами Артаксеркса и генерала Людендорфа, раздавленный слонами Ганнибала и конными отрядами Аттилы, разорванный осколками все более и более совершенных снарядов, побитый камнями, пущенными из катапульт, продырявленный пулями, большими, как голубиное яйцо, и маленькими, как пчелы, стоит он, неуязвимый, и слушает генеральскую команду на самых разнообразных языках, не зная, почему и для чего. Завоеванные местности доставались не ему, точно так же как каменщик никогда не живет в построенном им доме. Но он по-прежнему стоит, на него льется губительный дождь авиабомб и горячая смола с городских стен, под ним разрываются мины, вокруг него – чума и иприт, он – живой колчан для копий и стрел, мишень, контртанк, газовый резервуар, перед ним – неприятель, позади – генерал. Бесчисленные руки ковали ему латы, тачали сапоги. Неисчислимые карманы наполнялись благодаря ему. Ему навстречу неслись исступленные крики на всех языках мира. Нет такого бога, который бы его не благословлял. Он одержим жгучим недугом терпения, источен неизлечимой болезнью бесчувственности.