На третий день подошли к большой деревне, стоявшей двумя порядками рубленых домов с резными наличниками. Дома теснились по берегам говорливой речушки, к которой сбегали хозяйские усадьбы и где у самой воды в низком белесом тумане виднелись бани.

Людвига Ла Гранжа определили на постой вместе с ротой на краю деревни, у поля. Стали разбирать ранцы, денщик развешивал на огромной русской печи мокрые шинели, с которых стекала бурая жижа, другой заварил кашу и ухватом вытаскивал чугунок из печи. «Дозволяйте сюды…» – только и успел он сказать, как дверь с треском отворилась и в комнату ворвался запыхавшийся Жигалин:

– Ну, брат, днем со свечкой не сыскать тебя! Слово свое не держишь, собирайся! – приказал он. – Ты что сюда затесался? Я же тебе говорил, что на постой определимся вместе…А тут еще и теснотища…Хоть топор вешай!

В обширном доме с залой, кабинетом, библиотечной комнатой устроились с походным комфортом сам Жигалин, тот самый капитан с оспой, оказавшийся командиром второй роты Матвеем Бекетовым и молоденький, совсем мальчик, адъютант князя Хилкова Тимофей Костромин.

Это была усадьба отставного полковника Антона Андреевича Тернявского. Он с радостью вызвался принять у себя гусар. Годы его были большие, детей у них с женой не было, жилось скучно, и встреча с новым обществом, должно быть, их радовала.

Хозяин дома, не забывший тягости походной жизни, холодные ночевки на бивуаках, сырые и грязные избы, длинные переходы по разбитым дорогам, первым делом распорядился крепко истопить баню, стоявшую на задах у речки. По снежному склону постояльцы всей компанией скатились вниз. Людвиг впервые оказался в деревенской бане, где все было одно: и огненные поленья под огромным чугунным котлом, и сизый дым над головой, и огненный, не щадящий тело пар. Командовал здесь дворовый малый, не вышедший ростом, но ладный и будто литой. Он загонял всех по очереди на верхний полок, окунал березовый веник в бадью с вязким, отдающим елью настоем, и хлестал без устали, а затем отправлял за дверь, в сугроб, велев растираться снегом докрасна. Людвиг по-детски радовался этой затее, хотя сначала перехватило дыхание.

– Не боись! – подмигивал ему капитан, падая своим грузным телом в сугроб. – Кидайся! – и хватал его своими огромными ручищами, увлекая за собой. Ломило кости, звенело в голове, жгло тело, горело лицо, но дышалось легко и свободно – это необыкновенное ощущение посетило Людвига первый раз в жизни.

Выскочил из бани горячий Костромин, задыхающийся от парного тумана, с румянцами на щеках, плюхнулся в сугроб рядом с капитаном и вдруг будто ошпаренный, с выпученными глазами, отпрянул: на спине Бекетова темными отталкивающими полосами вились два рубца. Своей детской, безотчетной брезгливости Костромин даже не мог скрыть.