Капитан каким-то чутьем уловил отвращение адъютанта к своему обезображенному телу, быстро оделся и в одиночестве, не сказав ни слова, пошел вверх к дому.

В зале всех ждал обед. На столе стоял огромный таган с жареным мясом вперемешку с капустой. Жена полковника командовала прислугой: где поместить грибочки, где паштеты, где соленья. Внесли пахучие, не успевшие потерять аромата румяные хлеба. Шумно, с нетерпением уселись, и хозяин испросил разрешения насчет вина. Капитан, по праву старшинства, незамедлительно дал согласие, и на столе появился литровый штоф: «На березовых почках!» – похвалился Антон Андреевич, разливая водку.

Глядя на эту благодать, Жигалин с неподдельной грустью сказал:

– Как мы отвыкли от всего этого…

И вспомнил он последний приезд в Петербург, где в салонах одни осуждали польскую кампанию и командующего Дибича, со страхом предупреждали, что холера, бушевавшая в Виленской губернии, вот-вот нагрянет в Петербург. Другие считали, что Государь дал слишком много свобод полякам, а они в ответ на все свободы – штык в спину. Наместник великий князь из Бельведера бежит, гвардейцев наших запирают в казармах… И после этого и не ходить нам на усмирение? Как говорят, сколько волка ни корми… Добродеев в салонах немало, а вот штыков хороших поискать надо…

После обеда Жигалин сел в бархатное кресло с гнутыми ножками, поглядывая, как бы оно не затрещало под ним, и, взяв в руки гитару, с улыбкой сказал, обращаясь к Костромину: «Вспомним, Тимоша, молодость».

– Ну, молодец! – восхитился капитан Бекетов. – Было молодо и у нас, – сказал, поднося огонь к чубуку.

Чубук превосходного черешневого дерева хранился в дубовом футляре, который был такой длины, что свободно умещался в рукаве кителя. Для него Бекетов специально приобретал известный по России табак Жукова, другого не признавал даже в походах. Капитан выкурил чубук.

Доставая из ранца трубку необычайной красоты и формы, сказал:

– Вот история…

И Бекетов осторожно положил трубку на салфетку. Она тут же пошла по рукам. Ничего необычного – красивая вещица, закопченная, щербатая – лет, видимо, ей не перечесть.

– Я иду по этой дороге второй раз, – продолжал капитан, прикрывая трубку рукой и вглядываясь в лица сидящих. Тогда мы уходили от Наполеона на Восток, сегодня идем на Запад. Пути господни…

Он переложил трубку в другую руку. И трудно было предположить, какие же воспоминания обратили сегодня Бекетова к курительной трубке.

– В двенадцатом году я находился корнетом в корпусе Уварова. Француз шел следом, но не донимал, у него довольно было несчастий уже тогда, в самом начале: жара, дожди, грязь. В их кавалерии начался мор, мародеры по селам бросились…