– А какие, позвольте, необычайные обстоятельства привели все то наполеоновское сборище в Россию?

Резкость и раздражительность хозяина дома поразили гостей. А он с прежней жесткостью повторил:

– Сбо-ри-ще! И во главе его – гениальный полководец. Пол-Европы положил под себя, и Россию решил туда же… А что он писал нашему Александру? «Брат мой…» Так вот, эти «братья» сожгли на нынешнем месте имение моего деда, которое даровала ему царица Екатерина… Заново я все здесь строил…

– Нет, господа! – отложил на стул гитару Жигалин. – Великие люди ежели уж заявили о себе, то надо было не опускать штыки вниз, а наперевес нести… А почему не случилось того? От неопределенности и нерешительности все шло. И как бы и в нынешнем деле такое не случилось…

– Вот-вот, неопределенность, запутанность нас тогда мучила, – обрадовался Бекетов удачной поддержке. – Эта запутанность стала происходить еще у Вилейки, где мы с авангардом генерала Кульнева оказались в тылу у маршала Удино… Вырывались с потерями…

– Ах, как здесь не вспомнить! – вновь взорвался Жигалин, подхватив гитару:

Все засмеялись, обрадовались шутке и веселью. Один Костромин не принимал участия в застольном разговоре.

В боевом походе Костромин был первый раз, и ожидание предстоящего дела держало его во внутреннем, душевном напряжении.

– Мы уже подходили к Витебску, как выяснилось, что казачьи заставы пропустили французские разъезды, в то время как их ожидали на другой стороне Двины. Вскоре подошли туда крупные силы неприятеля. Наш авангард занял оборону под Витебском, чтобы перекрыть дорогу. Там, в березовом лесочке, окруженном болотом, и разгорелась битва. Но наш эскадрон вступил в дело на второй день, когда кавалерия Мюрата пошла в атаку.

И тут Костромин не утерпел:

– Мюрат? Ну, как он? Видели живого?

Капитан развернулся к нему, напоминавшему пятнадцатилетнего гимназиста.

– Как он? – задумался над ответом Бекетов. – Солдат! Кто я был тогда? мальчишка, – когда на меня вихрем, с топотом полетела тяжелая конница, а впереди, на вороной лошади, с маршальским жезлом, в красной мантии и развевающимися по ветру, черт его знает какой птицы, перьями – всадник. И я попятился.

Но тот, кто понюхал пороху, кто был в сече, тот никогда не будет оглуплять этого человека. Он достойный противник, – вот что я вам, сударь, скажу. Я это знаю, я с ним бился и позже – и у Смоленска, и у Вязьмы, и у Бородина…

Так вот, в то утро Мюрат повел на нас французских драгун. Команда наша оплошала, и мы пошли в галоп, когда серые лошади с синими французскими драгунами были на расстоянии двух лошадей. Мы дрогнули, меня настигал с какими-то непонятными выкриками драгун; сравнявшись, он было занес саблю и с размаху опустил ее, но рука его оказалась неуверенной, робкой, и сабля пошла рикошетом по спине и плечам. Я бессознательно развернул лошадь, и лошадь француза с наскоку уперлась в круп моей. От удара драгун вылетел из седла, но успел ухватиться за холку лошади, поводья болтались сбоку вместе с саблей. Неуправляемая лошадь по инерции неслась рядом со мной. Все это длилось мгновение; проскочив овражек и лесок, мы оказались в нашем расположении. Я соскочил с лошади, француз же, обхватив холку лошади, недвижно сидел. Подбежали конвойные, сняли француза, но он не мог стоять на ногах, и его понесли в лазарет.