Конечно, Иннокентия Михайловича можно заподозрить в ревности к коллегам-мужчинам и в рыцарской снисходительности и терпимости, как и положено, к женщинам. Но он чуток и верен в своих вкусах.

Сам же он стоит особняком на этом прекрасном игровом поле.

Смоктуновский переехал из Ленинграда в Москву. Он потрясал столицу своим царем Федором в спектакле «Царь Федор Иоаннович», и снова слагались легенды о его игре, о жаждущих ее видеть, о конной милиции, охраняющей театр и актера.

Связаться со Смоктуновским цивилизованным путем не представлялось возможным: театр телефонов не дает, ВТО – ничего не знает, 09 отвечает – «такого нет».

Оставалось одно – идти к служебному подъезду Малого театра. С шести до семи вечера – время театральной Москвы. Вливаешься в тот особый людской поток, который угадывается в огромном московском перемещении своим щегольством, приятной важностью на лицах, сознанием избранности.

Толпа видна издалека. С бессовестным детским любопытством рассматривается каждый актер, но все ждут одного. Он появился в легком плаще, с термосом в руках. Казался слегка отяжелевшим и кротким, как бы с налетом судьбы, которую проживал в этот сезон на сцене. Дарили цветы, просили билеты, запомнился народ, приехавший издалека, назывались города Абакан, Кемерово, Челябинск, Кустанай… И все утверждали, что они земляки, из тех же мест, что и он. А ленинградец чувствовал себя еще в большей мере земляком, «хотя в БДТ не служу».

Когда эмоции схлынули и толпа поредела, настала очередь служебных домогательств.

У него были очень ласковые глаза, но в этот раз слегка затравленные. Он с тоской смотрел на диктофон, появившийся из сумки: «Не сегодня, прошу вас, тяжелый спектакль. Позвоните, вот телефон…»

И ушел со своим термосом страдать страданиями тех, кто когда-то жил на этом свете…

Звонки продолжались год. Мы были уже хорошо знакомы, но я слышала одно и то же: «Дорогая, нет времени, хочу, но не могу». Потом умоляюще (умоляли все время друг друга): «Вы поймите, не заношусь, цену не набиваю». Потом он уезжал; где-то в Сибири болела тетка, брат разводился с женой – мирил.

Соломея Михайловна, как бы извиняясь за него, говорила о его занятости и несчастной в этих условиях привычке все делать ревностно, основательно и честно. Сам он жаловался: «Много, слишком много работаю. Нужно ли? Не убиваю ли я сам себя?

Три фильма параллельно с «Федором», статьи, перебежки от озвучания к концертам, от чтива на радио к ТВ. Зачем?»

И вдруг – Случай, тот господин, которого очень ценил Иннокентий Михайлович.

Встреча с Еленой Александровной Кузьминой, легендарной актрисой советского кино, женой, тогда уже вдовой, великого Михаила Ильича Ромма, никак не была связана с моей проблемой. Предполагалось найти в архивах Ромма его записки-размышления об образе Ленина в кино. Это были по тем временам острые суждения: Ромм не говорил плохо о мертвом, он замечал, что лакейская пошлость способна сделать смешным, нежизненным, а это значит плохим, любого мертвого человека, все равно – великого или обычного… Мы прощались с Еленой Александровной. «Спасибо, с вами так было легко работать». И я не сдержалась: «Не то что со Смоктуновским».