Рецензий на спектакль было с избытком. В основном хвалебные. А что же Смоктуновский при таком успехе? Неужели кокетничал, когда сознавался (в статье, которую мы напечатали) в «творческой немощи и безобразии»? Вспоминается его усталое лицо, тусклый голос уныния в ответ на поздравления с успехом.

– Какой успех, дружочек? Его нет ни в душе, ни у служебного входа – где не сыщешь ни людей, ни зверей. Где толпы, ожидающие выхода? Как-то странно шутил: «Ну вот, свиридовская «Богородица» отыграла, лучшего ничего не будет, можно и домой идти». Его что-то не устраивало в Шуйском – Е. Самойлове. «Стоит, как кучер, – ворчал, – а еще воин за идеал и идею». Жаловался, что нет ансамбля, в то время как рецензенты с похвалой отметили: «Смоктуновский не сливается с остальными людьми на сцене, даже по стилистике… Он явный гость из другого мира». А гость из другого мира, кроткий и ласковый, в крайнюю минуту так ударял царской печатью по столу, что казалось, земной шар раскалывается и возвращается прошлое, чтобы в слабом Федоре проснулся дух Ивана Грозного. Сохранилось предание, что Смоктуновский эту сцену сам придумал, хотя мог ли монополист Равенских, «внедривший спектакль в форму музыкальной сюиты», пойти на это – неясно.

Разногласия были уже в процессе работы. Вот свидетельство – по горячим следам – из статьи Н. Велиховой: «Равенских хотел видеть в Федоре человека, знающего, в чем спасение, Смоктуновский – человека, ищущего спасения. Обе концепции сохранились, они дали своеобразный синтез, ощутимый в лучших сценах… но противоречивый в некоторых эпизодах». Эту противоречивость гениально тонкая натура Смоктуновского не могла не ощутить. Этим он и болел, когда, отнюдь не позируя и не кокетничая, написал свои скандальные строки:

«Общее настроение солнечного утра исподволь подтачивалось чем-то…

Спектакль? Федор? Полгода назад, когда стало уже совсем ясно, что спектакль не получается, да и не может получиться с иллюстративным внедрением его в подобную форму и такое прочтение, прямо на сцене призывал Бориса Ивановича признать свою несостоятельность. Сам сознавался в своей полной творческой немощи и настаивал на горьком, но честном и высоком шаге – закрыть все это безобразие, списать за счет требовательности творческого подхода к пьесе, теме и тем самым сохранить имя доброму старому Малому театру, подобным актом еще и поднять его – де, мол, знай наших, мы столь сильны, что отдаем себе отчет в этой самой силе и поэтому и в слабости, и не скрываем этого. Это у нас не получилось так, как того требует время, сегодняшний, выросший и высокообразованный зритель, перед которым мы, разумеется, всегда в долгу. Так будем же и впрямь верны этой обязанности быть достойными внимания такого зрителя и не станем довольствоваться показом жалких полумер и полумыслей.