Она знакомо и знаменито улыбнулась: «Не говорите об этом человеке даже с легким осуждением. Он Богом отмечен. Помню его голодного, с бахромой на брюках, театр держал его на выходах. А когда он заменил заболевшего актера в пьесе Горького «Последние», все пришли в ужас и говорили, что он какой-то странный и всю сцену развалил. На самом же деле играл и тогда лучше других. Но вот режиссера не замечал, за что тот ему и отплатил. На мою просьбу взять Смоктуновского на роль молодого любовника в пьесе Шоу злопамятно нашел причину для отказа: «Длинный очень». Но кто-то из товарищей поддержал меня: «Если дама просит…» Елена Александровна грустно улыбнулась: «Бедное начало гения… Кстати, заставьте его самого сочинительством заняться, у него получится прекрасно. Вкруговую одарен».

Совет Кузьминой неожиданно восстановил в памяти впечатление от небольшой статьи Смоктуновского, опубликованной в «Известиях». Она была посвящена Евгению Урбанскому, но по ходу изложения вспоминались детство и отец, уходивший на фронт. Строки о том, как долго виднелась в строю высокая фигура отца и его рыжая голова, полыхавшая на солнце, были щемяще выразительными…

И однажды – молчание, раздумье и наконец (!): «Приезжайте ко мне на Суворовский бульвар, я вам кое-что покажу…»

Мне хотелось еще в троллейбусе заглянуть в рукопись. Но я терпела. И какое же это было счастливое терпение с ожиданием чуда! Как играло самолюбие от уверенности в профессиональной удаче!

В редакции текст с ходу отпечатался в голове. Рукопись начиналась с эпиграфа из поэмы «Одинокая роза» Пабло Неруды: «Прощай, всеочищающая роза… мы возвращаемся к своим занятьям, к своим печальным службам и ремеслам…»

Статья была о поездке в Чили, о встрече с Сальвадором Альенде, о премьере фильма «Чайковский» (собственно, почему Смоктуновского и пригласили в Чили). В остальном – то, что мы привыкли называть «зарубежными впечатлениями», которые чередовались с мыслями о доме, жене, детях, работе. Но все было так напряжено в этом тексте, так было красочно и страстно, что к концу чтения начиналось сердцебиение. Автор что-то предсказывал, пророчил и, как это бывает с художниками, чутьем и душой не ошибся – в Чили пролилось много крови…

Дальше случилось то, что всегда случалось вокруг Смоктуновского или того, что он делал. Тема, стиль, интонация, обнаженность мысли и слова нашли своих сторонников и противников. «Графомания!» – сказал наш молодой ответственный секретарь А. Афанасьев. «Бегите, звоните, благодарите, прекрасно! Берем! – волновалась номенклатурная единица, главный редактор Владимир Токмань. – Все беру на себя!» Последнее слово должна была сказать редколлегия. Ее представляли профессора, поэты, писатели, министры, комсомольские деятели и даже космонавт. Активно никто не возражал, но все требовали сократить, подчистить, убрать острые моменты, в политику не вдаваться и т. п.