Смоктуновского волновало, что не было «настоящего первородного» драматического представления «Бориса Годунова». Отдельные сцены из драмы – «Корчма», «Келья Пимена», «У фонтана» – в этом ли мощь народной драмы?! И, заглянув со свойственной ему свободой в иную область искусства, укоризненно замечал: «А ведь Мусоргский и Шаляпин помогли нам продвинуться в познании драматического наследия Пушкина. И что же мы?!»

Он считал, что и «Маленькие трагедии», этот крепкий орешек для постановщиков, ждут своих Шаляпина и Мусоргского…

В боготворимом пушкинском пространстве он отторгал зло даже в лицедействе. Ужасно мучился, играя в фильме «Последняя дорога» барона Геккерена – «маленького, гаденького, грязненького в своей сути, затянутого в позолоту посольского парадного мундира» (его слова).

«Отмываться» бегал в музей-квартиру Пушкина на Мойке. «Постою, подышу, побуду с ним мыслями, чтобы дальше работать. А что делать?» – спрашивал он и вспоминал другого гиганта: «Шекспир требовал держать зеркало перед доблестью и низостью равнозначно».

* * *

– Я написал что-то хорошее, – сказал он гордо по телефону. – Приезжайте.

Хотелось всех обрадовать в редакции: сам предложил публикацию, а в стране есть и поизвестнее журналы. Но люди, живя минутой, бывают неблагодарными в своем пресыщении: «Мы не можем только его печатать. Конечно, поезжайте», а дальше, как в песенке Вертинского – «пусть он ждет».

Это были прелестные, с юмором и блеском воспоминания о Михаиле Ромме, вернее, о работе с ним в фильме «Девять дней одного года». Написанное было еще интересно тем, что Смоктуновский, рассказывая преимущественно о себе, каким-то диковинным способом возвышал, выдвигал Ромма, корректируя и комментируя самого себя присутствием режиссера.

Трудно сказать, как это получилось, но факт остается фактом. Смоктуновский предъявил читателям, оставаясь главным действующим лицом, все же не себя. Характер, повадка, манера работать, общаться, шутить, болеть – все это был Ромм.

Смоктуновский готовил статью для книги воспоминаний о режиссере и поэтому писал широко, не сообразуясь с журнальными возможностями. Он скромно пометил куски для сокращения. Любопытна направленность этих сокращений – убирал грустное прошлое, которого, возможно, теперь стеснялся или не хотел вспоминать. Например: «Праздника не было. Ощущение пустой, холодной ненужности, никчемности провожало меня со студии, смотрело долго мне в спину, в душу, причитало, сутулило, стирало меня прочь с земли. Шел пешком и молча, обо всем этом никому нельзя было сказать, жена была далеко, в Ленинграде». Убрал строчки Пушкина, не потому, что цитату не жаль, был в ней какой-то ключ, смущающий его: