– Понятно. Загипнотизированы тургеневскими барами. А это Чехов. У него люди уродливы. Он просто всех нас обманул, заговорил своим тихим, интеллигентным голосом… Но все равно я хочу походить на Чехова шутливой дерзостью и любить жизнь, как он, тихой любовью.

И прическу не изменил.

– Что сказала Майя Михайловна? – спрашиваю.

– Еще ничего. Бриллианты после театра, наверное, пересчитывает. А я, между прочим, играл для нее и вас.

Как странно и обидно, что самые дорогие слова зачастую говорятся нам в минуты душевных несовпадений.

* * *

Скорее всего, кругов чтения у Смоктуновского было много – пушкинский круг, чеховский, горьковский, щедринский, булгаковский, шекспировский… Прежде всего как основа и подспорье в профессии. Он прямо говорил: «Обычно я весь ухожу в изучение материала, сопутствующего драматургии и времени происходящего. Иначе я оказываюсь в положении выброшенного на необитаемый остров». Но он обладал удивительной способностью мыслить и чувствовать ассоциативно, сближая эпохи и личности. И так свободно, так широко, словно в огромности времени и мира все состоит в близости и родственности. Он репетирует роль профессора Протасова, «интересного, мыслящего и в общем-то недурного человека» (его слова) в фильме по пьесе Горького «Дети солнца». И вдруг понимает, что его герой может быть «своим» в кругу чеховских героев. Тот же конец века, тот же пласт общества. Вот почему горьковская пьеса звучит с чеховской интонацией, как считал Смоктуновский, вполне правомочной. В последний день съемок читает воспоминания Анны Керн о Дельвиге. «Я поразился полному совпадению облика горьковского профессора с другом Пушкина. Крайне досадно, что я встретился с этой книгой в конце производства фильма. Найди я эти воспоминания раньше, я убежден, что образ Протасова был бы богаче». Вот так: Горький – Чехов – Дельвиг и художник в Смоктуновском чудно парит над временем, местом, действием.

Пушкинское чтение было для него главным.

О Пушкине Смоктуновский, казалось мне, знал все – жизнь, стихи, статьи, письма, анекдоты, исторические работы. Я попросила его как-то сделать программу по архивным дневникам великого князя Константина Романова (К.Р.), которые готовила к публикации. Соблазняла музыкой – на стихи К.Р. написано 70 романсов. «Не соблазняйте. Мне достаточно, что этот Романов приложил руку к созданию Пушкинского дома». Мне казалось, что, кроме музейщиков и пушкинистов, этого факта никто не знает. А он знал! Он цитировал Пушкина по поводу и без повода. По верному замечанию Александра Шарымова, для Смоктуновского чтение, питание, бормотание пушкинских строк было наслаждением и потребностью. И каждый раз повторял, что самое большое чудо сам Пушкин: он со своим талантом пребывает в общечеловеческом мире, но с гордой и дерзкой причастностью прежде всего к России. «Пушкин – волшебной силой таланта своего – нигде, однако, перстом не указуя, наделяет все и вся неповторимой прелестью причастности к Руси. Сомнений нет, что это Русь. Все у него пропитано, напоено и воздухом ее, и ароматом. Да, Пушкин удивительно национален», – говорит Смоктуновский и для подтверждения обращается ни мало ни много в шекспировский круг. «Помните, как у Шекспира: кем бы ни были его герои, где бы они ни действовали – в Падуе, Вероне и Пизе, – они унаследовали дух, плоть, манеру раскатывать мысль и сам язык у англичан. В какие бы костюмы ни рядились – они англичане. Даже принца Датского мы держим за англичанина…»