Бросаюсь к телефону: «Иннокентий Михайлович просит восстановить правку в верстке. Правка большая».

Вальяжный голос заместителя редактора Станислава Самсонова звучит совсем рядом:

– Да что он в самом деле. Уговорить надо. Я подожду.

Уговариваю. Но Смоктуновский-Меншиков стал еще выше на своем стуле и впрямь встанет – крышу пробьет. Мы опять кричим друг на друга, потом приходится хитрить, извиняться. Телефонная трубка в руке, длинный шнур тянется хвостом вослед беготне. Последнее, что удалось передать в редакцию, что материал снимается из номера, поговорите с автором сами – и шнур натянулся, с корнем выдрав из стены все телефонное хозяйство.

Мы со Смоктуновским оказались отрезанными от мира. И замолчали. Я в ужасе от нанесенного ущерба. Он – не знаю от чего.

– Иннокентий Михайлович, разрешите взять материал, – начала я снова. – Все будет хорошо. А иначе неприятности…

– Запьем их чаем.

Чай пили, вздыхая каждый о своем. А он все ворчал: не стану с вами дело иметь, хоть вы и человечек ничего себе…

Правку внесли, воспоминания о Ромме вышли. Но повод для раздумий остался. Его часто обвиняли в занудстве, привередливости, в противной манере переписывать за журналистов материалы – это было несправедливо. Во-первых, он сам хорошо писал и, естественно, ревниво относился к написанному другими, да еще о себе. А во-вторых, не его вина, что он все видел, в отличие от авторов, и боковым, и внутренним, и множественным зрением человека, которого природа обрекла на безграничность. «Меня много в самом себе», – жаловался он.

Говорил он, конечно, не о книге…

Стоял июль 87 года. Москва, засыпанная тополиным пухом, пеклась на солнце. В моде были белые пиджаки и голубой цвет. Казалось, привычная советская жизнь должна обновиться, подлечиться и начать честное восхождение к своей идее. Общество по-хорошему лихорадило, и даже закупки исчезнувших товаров не казались чем-то катастрофическим.

В обеденный перерыв семейный долг погнал в магазин.

– Ага, худеть никак не желаете?! – знакомый голос с теми интонациями, от которых кружится голова, где бы он ни звучал: в театре, кино, по телефону. Сколько раз просила: «Не говорите так!» Смеялся и дразнил. Он был высокий, легкий, сильный, в чем-то светлом.

– А вы что делаете на чужой территории?

– Я лечусь. – Улыбнулся. Рот без зубов. Махнул в сторону старинного здания больницы – там!

– Вас навещать не надо? – спросила осторожно, вспоминая с ужасом посещение в этом же здании больного Валентина Распутина. Весь в белых бинтах, он бешено смотрел черными огромными глазами на непрошеных гостей, готовый их вышвырнуть вон. «Я не в форме», – все повторял, а они-то думали, что одинок их автор в московской больнице и скучно ему. Потом гнев сменил на милость, уловив сердечность и искренность в медвежьей услуге.