Но редакция сделала широкий жест – ничего сокращать не будем, все великолепно. Да так оно и было.

Когда пришли гранки, Смоктуновский попросил показать их ему и начал работу по второму кругу.

– Но, Иннокентий Михайлович, в рукописи было именно так!

– Плохо было.

– Нельзя же столько правки вносить: типография деньги дерет!

– Ничего, поймут, народ там умный, интеллигентный, – заявляет безапелляционно.

Гранки, исчерканные красной ручкой, хранятся до сего дня: совершенствовал, менял, вычеркивал.

Но к этому взрыву творчества в редакции отнеслись прохладно: обычные выверты автора в последний момент. И мало что изменили и учли.

Пришла верстка. Смоктуновский ждал редактора у себя дома – он был нездоров, не поехал на репетицию. Встретил в коротком халате, на голых ногах болтались тапочки. Уму непостижимо, как он запомнил всю свою правку! Потрясая версткой, он кричал:

– Где она, моя правка?! Я спрашиваю!

– Иннокентий Михайлович, но там было много вкусовщины. Не сердитесь…

– Не сердитесь? «Мы трудились честно, с верой в то, что делали нужное, доброе… дело». Я же зачеркнул «дело». «Трудились, делали дело» – не слышите, как отвратительно? «Ромм хохотал, плакал, уходил вдаль от реального». От какого «реального»? – если он смотрел, как я играю. Потому я и исправил: «Уходил и возвращался». Просто, как в жизни. Дальше, очень прошу восстановить мое убеждение в том, что «если бы Михаил Ильич был на фронте, он был бы прекрасным сапером и запросто обезвреживал любые мины и всякие проволочные хитросплетения». Это о его характере, о выдержке, а не просто так. Лучше уберите мой самовлюбленный и бестактный вопль «с этого момента мы были дружны». Я готов был дружить, а он – не знаю, не смею за него судить, решать.

Мы сидели за столом, покрытым чем-то чистым и ярким. Стол стоял в коридоре, ставшем частью большой комнаты – снесли перегородку.

Разбушевавшийся Смоктуновский бегал по комнате, по комнатному коридору, вдруг сел и закричал:

– Все, хватит. Материал снимаю. Запрещаю. Разве мог деликатный Ромм в лоб произнести этот лозунг. Читайте!

Заглядываю через плечо.

– Нет, попрошу вслух…

Вслух не читаю, пробегаю глазами: «Капитализм ведет человечество к гибели. Это античеловеческая система, и материальный мир, и мир духовный в опасности».

Смотрю на автора. Он сидит на стуле в своем халате, как Меншиков на картине Сурикова. Мрачный, убитый и злой.

– Снимаю материал, – говорит важно и тихо.