* * *

Мое осознанное «Я» начинается с возвращения нашей семьи из эвакуации. Это было очень маленькое «Я». Но хорошо помнится тишина и пустота двора, в который мы вступили. Над головой вкруговую цвела белая акация. В жарком воздухе стоял ее медовый запах. Мы тоже стояли у бывшей своей квартиры, но она была занята. Потом появилась Бася Зиновьевна, открыла ключом дверь и сказала: «Живите! Я при больнице». Она была главным хирургом города и нашей бывшей соседкой. Все обрадовались – и мы, и редкий народ двора, и пани Стефанкевич, владелица нашего дома. Случившуюся проблему обсуждали все по-своему: пани Стася, Юзеф и Фауст и пан

Шафран по-польски, две тети Маруси с мужьями-фронтовика-ми по-украински, евреи Линецкие – с особой, присущей их народу манерой, мы – по-русски. Все прекрасно понимали друг друга. Казалось, смесь языков и понимание их у всех в крови.

Как мне запомнилась та жизнь: Пан Шафран на венском стуле посреди тихого двора с газетой, думаю, еще довоенного времени. Пение в каплице – польском костеле, который работал в нашем дворе, и никто его не закрывал и не удушал. Хохлушка Нюра из села Романково, которая принесла кукурузу, чтобы мы не умерли с голоду. Пани Стефанкевич, обещавшая паненке, т. е. мне, что буду я «кралей». Пани Стася, обшивавшая весь двор. Помню театр, построенный еще Ясюковичем, первым директором завода. В ледяном зале в зимнем пальто я смотрела «Грозу», «Бесприданницу», «Уриэля Акосту», «Запорожца за Дунаем».

И, конечно, школа. Кому повезет, тот всегда ее любит. Моя школа была прежде гимназией, которую строил тоже Ясюкович. Он построил красивое здание, а замечательно насытили его старорежимные и советские учителя. Они не жалели время на дополнительные уроки и не брали за них плату.

Я помню очень много солнца, хотя тихо щелкали еще язычком коптилки и радио – черная тарелка – говорило о боях и пело военные песни. Рано или поздно наступал особый день: Ян Казимирович и мои дяди, вернувшиеся с войны, один раненый, другой здоровый, уходившие по гудку на завод и возвращавшиеся по гудку, появлялись во дворе и вместе с Толей Кордышем, щирым украинцем, приставив лестницу к высокой и мощной белой акации, забирались в ее белый шатер и сбрасывали тяжелые гроздья нам вниз. На верандах у всех долго стояли букеты.

Многие поляки Каменского-Днепродзержинска в свое время не уехали в Польшу. Остались. Работали учителями, медиками, большинство мужчин были верны заводу. Русская терпимость к инородцам, благожелательность, отзывчивость, жалостливость, некоторое добродушное растяпство с любовью к беседам о возвышенном рождали неосознанную симпатию к России. И кто только не считал Россию своей родиной!