Когда Флориан вернулся к каретам, намереваясь избавить вдову от новой заботы и смолчать перед ней, нашёл её уже уведомленной и лежащей в карете без чувств.

Служанка, сопровождающая её, приводила её в чувства и растирала.

Никакое утешение не было впору – он постоял около кареты, посмотрел минуту и потихоньку удалился.

На протяжении всей ночи до него доходили стоны женщины…

В лагере мало кто заснул той ночью. Внешне царила тишина и покой, потому что королевское слово имело силу, но беспокойство в умах было страшное.

Самые нетерпеливые призывали к быстрой мести. Между тем на следующий день им приказали остаться на месте, потом полдня свёртывали лагерь; вместо того чтобы идти прямо к границам и угрожаемому краю, Локоток дал приказ и удалился с ним направо в леса.

Видели его едущего на коне, с каменным лицом, с изумлённым взглядом, но вожди видели, что скрывалось под этим холодом и вялостью, никто не смел обратиться к нему.

Говорил он мало, коротко, ответа не слушал… Казалось, он не видит и не узнаёт ближайших. Вечером было несколько жалоб к военным судьям, король приказал наказывать как можно суровее. Неделю провёл лагерь в лесах, и только послы бегали, ища информации. А кто возвращался с информацией, под наказанием смертью не решался распространять её по лагерю.

Войско ничего не знало – а нетерпение в нём кипело жестоко.

Уже ближе к утру собирались выдвигаться из нового лагеря, когда на границе у леска показался кортеж. Стражи сразу затрубили тревогу, но им приказали умолкнуть. В сто, может, коней и доспехов ехал кто-то прямо к королевскому шатру.

Локоток пешим, как стоял, вышел навстречу. Ни шлема, ни колпака не надел. Космы его седых волос развевал ветер, он шёл с поднятой головой. Заметив его, с коня быстро соскочил юноша. Был это королевич, а за ним тут же ехал Трепка.

Казимир был красивым и имел по-настоящему королевскую внешность, королевскую одежду и вооружение, словно не на войну, а на праздник выбрался.

И он, и его двор отличались от отцовского, как бы принадлежали к иному свету. Что-то молодого, свежего, буйно расцветшего веяло от этих блестящих рыцарей, с гребнями, с бляшками, с дивными фигурками на шлемах. Двор Локотка казался при них чёрным, тяжёлым, запущенным, грубым и почти варварским. Кортеж Казимира был более лёгким и расторопным, но видно было, что испытание боем не прошёл.

Приблизившись к сыну, Локоток вытянул руки и, когда тот склонился до его колен, забросил их на его шею, стал целовать в голову. Не мог говорить. Поглядел с благодарностью на Трепку и кивнул ему только, как бы говорил: Бог тебе заплатит.