Дым разожжённых костров, прижатый его тяжестью, падал также к земле и расстилался как серое покрывало над лагерем.

Поэтому ни малейший порыв ветра не затрагивал эту атмосферу, мокрую, выгрызающую глаза, сжимающую дыхание.

Из польского лагеря не видно было немцев, крестоносцы не могли также заметить людей воеводы.

Оттуда до немецких солдат долетали обычные окрики, вокруг воеводы шло тихо, как никогда.

Весь люд сидел какой-то нахмуренный и неспокойный.

Воевода шепнул что-то Добку, тот встал и направился к шатрам старшины Наленчей.

В одном сидели Ремиш, Огон, Жегота и все те, которых мы видели недовольными воеводой. Теперь дивное согласие царило в этом кружке. Из маленькой бочки наливали каждый в свой роговой или деревянный, серебряный или латунный кубок, попивали и тихо шептались, как бы боялись сами себя.

Когда увидели входящего Добка, глаза всех обратились к нему.

Он головой дал им какой-то знак.

– Правда? – спросил Силач.

– Правда, – сказал Добек.

Ремиш потёр руки так, как если бы для использования их приготовил.

– К чёрту! Сегодняшняя ночь будет долгой! – воскликнул он.

– Лишь бы наши не проспали, – проговорил Климч.

– Ни один ока не зажмурит, ручаюсь, – шепнул Ремиш, – то же, что мы, чувствуют все. Из кожи бы повылезали… так им срочно…

Он поднял руки кверху.

– Боже милосердный! Боже всемогущий, Боже великий, – воскликнул он, – дай же нам дожить до этой минуты и…

Он не докончил.

– Лишь бы король, – сказал Добек, – не колебался на этот раз. Потому что в другой раз, как тут, мы их не поймаем, и туман ужасный… не увидят его, пока им на шею не сядет.

Ремиш снова потёр руки.