После рассказа Марченко стало ясно, что дивизия с приданными ей частями, захватив ценой больших потерь участок территории на левом берегу Невы площадью около восьми квадратных километров, хотя и не сумела развить свой успех и расширить этот пятачок, всё-таки организовала прочную оборону, зарывшись там в землю. Силы дивизии таяли, личный состав выбывал как от ранений, так и от всё усиливавшегося голодного истощения, но немцам пока не удавалось, несмотря на частые попытки, взять этот участок. Если бы снабжение дивизии улучшилось, на что надеялись, то и в будущем фашисты овладеть этим плацдармом не сумели бы.

В конце своей длинной речи комиссар говорил о положении в тыловых частях дивизии и, в частности, в медсанбате. Тут немало пришлось покраснеть и начсандиву Емельянову, появившемуся в батальоне после приезда комиссара, и командиру батальона Перову, и комиссару Подгурскому, и, конечно, командиру медроты Алёшкину, да и начальникам других подразделений. В отличие от утреннего разноса, Марченко говорил спокойным, пожалуй, даже добродушным голосом, но столь язвительные вещи, что все эти командиры горели от стыда и не раз основательно вспотели.

Вертелся, как карась на сковороде, и Борис, слыша колкие и едкие замечания в свой адрес. И если утром слова комиссара вызывали в нём возмущение и злость, то теперь до него доходила их действительная обоснованность.

— Мало отлично справляться со своими специальными обязанностями. В армии необходимо постоянно поддерживать и организовывать общий порядок, внешнюю и внутреннюю дисциплину бойцов, и только тогда воинская часть, какой бы большой или маленькой она ни была, сможет хорошо выполнять поставленные перед ней задачи, — говорил Марченко. — А в условиях блокады, в условиях тяжёлых материальных лишений, которые приходится всем вам переносить, это является ещё более необходимым. Расхлябанность, распущенность, снижение требований строевого и дисциплинарного устава недопустимы, — закончил комиссар своё выступление.

Алёшкин, с большим вниманием слушавший доклад Марченко, был захвачен его словами. Мы знаем, что он был человеком быстро воспламеняющимся и почти таким же экзальтированным, как его дед Болеслав Павлович Пигута. Он не выдержал, и хотя председателю этого не полагалось, в прениях взял себе первое слово. Обладая, как мы знаем, довольно хорошими ораторскими способностями, он произнёс горячую речь, в которой не только поддержал замечания комиссара, но вскрыл и ещё ряд недостатков, заставивших поморщиться Перова, кое-кого из врачей, медсестёр и санитаров. Он полностью признал свою вину, как командира одного из подразделений батальона, и дал торжественное обещание, что впредь не допустит нарушений устава ни со своей стороны, ни со стороны своих подчинённых.