– Ты уверен, что не преувеличиваешь?

– Думаешь? – Я пожал плечами. – Может быть, и преувеличиваю. Больше я ни в чем в жизни не уверен. По крайней мере, когда речь идет о Мэгги. Как это возможно? В чем я точно не сомневаюсь, так это в том, что коттедж постепенно разваливается на части. Помнишь, как у нее было уютно? Теперь ты вряд ли узнала бы это место. Везде грязь, мыши вернулись и гнездятся под крышей, по стенам развешаны листы бумаги, испачканные краской и углем, а запах! Ты и представить себе такого не можешь. Там стоит запах смерти и разложения. Обычно я не придаю большого значения тому, что считается нормой, однако я не могу смириться с тем, что кто-то живет в таких нечеловеческих условиях, а уж тем более не верю, что такой выбор можно сделать добровольно. Скажи, если тебе кажется, что я слишком сгущаю краски, я буду только рад умерить свой пыл. Но пока я чувствую себя именно так.

Элисон встала из-за стола и поставила кипятиться воду, чтобы сделать нам еще чаю. Она ничего не говорила, просто стояла и смотрела в окно, полагаю, на дорогу и тротуар возле дома, стиснув борта халата в кулаке на уровне шеи. Я ждал, стараясь не смотреть на Элисон, но ее движения в пространстве между чайником и раковиной постоянно привлекали мое внимание. По радио заиграла песня, что-то банальное и безвкусное, голос молодой девушки, неотчетливо произносивший слова, нельзя было назвать совсем безликим только благодаря запоминающейся мелодии с характерными барабанами и басами, кажется, достаточными для того, чтобы слету попасть во все хит-парады. Еще этой популярности, разумеется, способствовала ее готовность демонстрировать девять десятых своей задницы, а потом изображать, что ее чрезвычайно оскорбляет, когда ее называют потаскушкой или проституткой.

– Примерно месяц назад я звонила Лиз, – проговорила наконец Элисон. – Помнишь Лиз?

– Поэтессу? Да, конечно.

– Мы с ней поддерживаем контакт. Мы тогда в гостях у Мэгги очень сблизились и часто созваниваемся, просто чтобы поболтать. Я тебе рассказывала, что стала приносить ее книги в свою галерею? Выставляю несколько экземпляров с автографами автора возле стола регистрации. Никакой комиссии, я просто захотела ей помочь и внести некоторое разнообразие в работу галереи. И ее книги продаются, особенно ими интересуются туристы. В общем, как ты помнишь, она сейчас живет в Бэнтри.

– Я помню, что она рассказывала про мифологию тех краев.

Чайник закипел и отключился. Элисон ошпарила заварочный чайник, опустила в него три пакетика и залила водой.

– Она мне рассказывала, что несколько раз заезжала к Мэгги. Мол, не так часто, как следовало бы, но разве кто-то может ее обвинять? У каждого своя жизнь. С кем не бывает. Но она была у Мэгги три или четыре раза за лето, не так-то уж и плохо. Первый раз она заехала к ней всего через пару недель после того, как мы все приезжали на новоселье. Они хорошо провели время, пообедали ветчиной и салатами из кулинарии, которые Лиз привезла с собой, поболтали и посмеялись над вероятностью того, что одна из них отхватит себе кого-нибудь из местных фермеров. Эдакого грузного краснощекого детину, какие встречаются на почте или в супермаркете в Аллихисе, такие еще сами стригут себе волосы и без конца покусывают щеку изнутри, а в церкви или на дороге ведут себя так уверенно, будто, как в стародавние времена, сидят в седле. Такой вот у них был беспечный разговор, идеальный для летнего дня. Но когда Лиз вернулась в коттедж примерно через три недели, что-то уже изменилось. Мелочи, сказала она. Гора чашек и тарелок, забытых в мойке, следы отсутствия уборки в гостиной. Сама Мэгги, казалось, была в порядке, разве что немного рассеяна. Она часто и подолгу задерживалась на чем-то взглядом, иногда переходила на шепот. Как будто шипение воздуха. Она упомянула, что больше времени проводит на улице, что начала работать над карандашными эскизами и подумывает о том, чтобы взяться за кисти. Лиз узнала это ее смутное состояние отстраненности, потому что сама иногда ощущала, как стихотворение захватывает ее полностью. Однако в случае Мэгги отстраненность казалась более сильной, и Лиз подумала, что, возможно, дело все-таки в чем-то другом. Таблетки, самокрутки, что-то такое, что притупляло ощущение реальности.

Я наливал в кружку свежую заварку и думал о том, что сказала Элисон. Наркотики. С одной стороны, в этой версии был смысл, но она явно не объясняла всех странностей. В какой-то мере она вызывала больше вопросов, чем давала ответов.

– Психические заболевания лучше подходят в качестве объяснения, – наконец произнес я. – Биполярное аффективное расстройство или шизофрения. Говорят, даже самое незначительное отклонение может оказать на человека серьезное влияние. Возможно, пребывание в больнице запустило в Мэгги какие-то процессы. Или уединенный образ жизни на берегу. После Лондона жизнь, в которой ничего не происходит, психика может воспринять как настоящее потрясение.

Элисон внезапно побледнела. Она поставила кружку на стол, неотрывно глядя на меня.

– Эли? В чем дело?

– Лиз упомянула еще кое-что, – сказала она едва слышным голосом. Мне пришлось наклониться к ней, чтобы разобрать слова. – Они стояли в дверях, и, когда Лиз собиралась уходить, она вдруг что-то услышала. Шум шел из спальни, словно в доме был еще кто-то кроме них. Такой звук, как будто по полу что-то тащат или ползет какой-то человек. Лиз испугалась, но Мэгги вела себя совершенно спокойно. «Это просто Учитель», – сказала она невозмутимым голосом, а потом улыбнулась на прощание, сделала шаг назад и закрыла за собой дверь.

– Боже. Почему же ты мне раньше не рассказала?

– Не знаю. Наверное, не хотела раздувать проблему. Той ночью, когда мы достали спиритическую доску, я дико напугалась. Это была глупая идея. Ты, наверное, решишь, что я веду себя как ребенок, но почти целую неделю после той ночи я не могла заснуть, приходилось оставлять свет в ванной, примыкающей к спальне, и подкладывать подпорку под дверь, чтобы она не закрывалась. И даже при включенном свете я мучилась, потому что мне постоянно снились жуткие кошмары. Непередаваемые ужасы. На пару ночей мне даже пришлось позаимствовать у подруги собачку, чрезмерно активного бишона-фризе по имени Тафти. Я укладывала его спать со мной в одной комнате, чтобы не оставаться одной.

Мы что-то впустили той ночью в наш мир, Майк. Ничто не переубедит меня в обратном. И ко мне это нечто будто бы прилепилось. Глупо, конечно, но я никак не могла избавиться от этого чувства. Важно то, что ощущалось это реальным. Господи, у меня от одной мысли мурашки бегут. Я даже представить не могу, каково сейчас Мэгги. Спать там в полном одиночестве, без какой-либо защиты. Что хочешь говори про Дублин, Лондон, другой город. Даже если маленький. Но там закричишь – и кто-то услышит. Может быть, не прибегут на помощь, но всё же услышат. Я умерла бы на месте, если бы вынуждена была поменяться с Мэгги местами хотя бы на одну ночь. Если бы мне пришлось ночевать одной в том доме.

– Ночевать? Судя по тому, что я видел там вчера, судя по состоянию дома, ты и часа бы не выдержала. Даже при свете дня.

– Мне было так плохо, что я в конце концов позвонила Лиз, и мы обсудили эту историю. Я никак не могла отделаться от воспоминаний. Ну и сам знаешь, каково это – когда не можешь спать. Что бессонница творит с организмом. Каждый раз, когда я закрывала глаза или на минуту задумывалась, память подбрасывала мне новые подробности той ночи. Я умоляла Лиз признаться, что она все подстроила, что это была просто шутка, что она все время нарочно двигала стакан и заставила Мэгги подыграть. Я даже заплакала, вот как сильно меня все это измучило. Но Лиз поклялась, что ничего не подстраивала. Я ей поверила. Поверила невольно, сердце решает такие вещи в обход ума и здравого смысла. Ты можешь сколько угодно перечислять доказательства, но невозможно заставить себя чему-то поверить. Как, впрочем, и не поверить. Я знаю, что видела и что чувствовала. Хотелось бы мне ошибаться, но, увы, это правда. И Лиз чувствовала себя примерно так же.

В течение нескольких следующих дней мы много разговаривали. Мне нужно было обменяться мыслями с кем-то, кто понимал, о чем речь. Знаю, я могла бы обсудить все с тобой, но, честно говоря, я чувствовала себя глупо. Наверное, не хотела подвергать риску то, что между нами зарождалось. Мне совсем не хотелось, чтобы ты посчитал меня какой-то сумасбродкой. Просто мужчины по-другому смотрят на вещи, так ведь? Я не имею в виду всех мужчин в мире, но в общем и целом. У вас есть встроенный прагматизм. С Лиз мне было легко делиться, наверное, потому, что друг перед другом нам не было страшно показаться дурочками, а еще потому, что мы обе, по сути, искали объяснение, по крайней мере сначала. Мы пытались нащупать хоть какое-то, пусть притянутое за уши, но логическое объяснение произошедшему. Розыгрыш, чье-то озорство, которое зашло слишком далеко, какой-то кабель под половицей, наличие которого объясняло бы вибрацию стакана, массовая галлюцинация, вызванная сочетанием алкоголя, обстановки в доме и неизбежных ассоциаций доски Уиджи со сверхъестественным. Все казалось реальным, но чего-то все же не хватало, и наконец, когда мы обе поняли, что никогда не найдем простой ответ, мы переключились на попытки вспомнить точные слова сообщений с того света. И кое-что обнаружили.