Мне было приятно, что офицеры полиции проявляли ко мне сочувствие и в какой-то степени понимали, как глубоко задело меня исчезновение Мэгги, но в то же время я чувствовал в их поведении определенную отрешенность. Я принес несколько фотографий, какие-то примерно пятилетней давности, другие сделала Элисон на том новоселье, и полицейские некоторое время передавали их друг другу, после чего наконец выбрали одно фото для распространения в средствах массовой информации. В этом снимке действительно был пойман характер Мэгги: молодая девушка повернулась к камере, на губах еще не погасла яркая улыбка, волосы убраны назад, лицо озаряет невидимое волшебство этого мира. Они выбрали хорошее фото, и все же мне стало ясно, что их взгляд был поверхностным, что они не пытались или активно противились тому, чтобы глубоко вникнуть в суть фотографии, по-настоящему понять человека, который улыбался им с глянцевой бумаги. Но причины такого поведения стали мне ясны сразу же, как только я обратил на это внимание.

Розыскные дела стали печальным, но неизбежным фактом современной жизни. По стране каждый день насчитываются десятки пропавших людей. Нелепая и невероятная цифра для Ирландии с ее относительно малочисленным населением. Некоторые не хотят, чтобы их искали. Многих находят мертвыми, кто-то сам лишает себя жизни, другие становятся жертвами насильственных действий. Обычно критическими считаются первые сорок восемь часов после исчезновения. Позже шансы на положительный исход стремятся к нулю. Работа над делами с такой безжалостной статистикой требует холодного ума и сердца. Одного только числа пропавших в сводках достаточно, чтобы с дистанции сошли все, кроме самых крепких, и личное отношение к делам такого рода равноценно самоубийству.

Процедура от встречи к встрече отличалась не так уж сильно. Мы виделись раз пять-шесть, и я рассказывал, а они слушали, прихлебывая чай, наблюдая за мной, и подмечали то, что им казалось достойным внимания. К сожалению, такого в моих рассказах было немного. Они разослали ориентировку по Мэгги и сначала сообщили о ее возможном психическом состоянии полицейским участкам в радиусе ста миль от места пожара, а затем, после того как история появилась в газетах, радиус поиска расширился до масштабов всей страны.

Из Ванкувера прилетела Розмари, сестра Мэгги. Она долго не давала этой истории затухнуть. Она умела взаимодействовать со средствами массовой информации так, как мы с Элисон не могли: разговаривала с журналистами, давала интервью на радио и даже организовала размещение постеров с фотографией Мэгги на витринах магазинов. Но что-то в ее лице, какое-то искреннее изумление выдавало ее полный отказ не только принять то, что случилось, но и поверить нашим словам. В спокойные моменты, сидя в баре в лобби отеля со второй или третьей рюмкой водки, она смотрела на нас с Элисон и на Лиз, которая иногда приходила с нами, как человек, ожидающий, что мы сейчас признаемся в колоссальном розыгрыше. Она, конечно, знала Мэгги лучше всех, но все же в каком-то смысле ее младшая сестра оставалась для нее незнакомкой, потому что Мэгги невозможно было узнать до конца. Мэгги всегда существовала словно бы в другом измерении, всегда наполовину в комнате рядом с тобой, а наполовину где-то еще, всегда витала в облаках. Розмари настаивала, что нам была известна только малая ее часть, снова и снова повторяла эти слова, чтобы мы поняли и приняли их в расчет. Я услышал за этими словами отчаяние, твердое желание опираться на логику – все это помогало Розмари оставаться собранной и сильной. Но из личного опыта я знал, что такие барьеры – всего лишь временная мера защиты. И в конце концов усталость сломила Розмари, и из ее глаз полились слезы, и их поток невозможно было остановить.

Сначала в участок поступило несколько сигналов о том, что похожую женщину видели в разных местах. Особенно полицию заинтересовал один из них. Это случилось ближе к концу второй недели после исчезновения Мэгги. Звонок поступил после передачи по национальному радио. Человек сообщил, что меньше часа назад видел женщину, подходящую под описание пропавшей, в дублинском Феникс-парке. Чуть за тридцать, рост примерно сто шестьдесят сантиметров, худощавая, длинные темные волосы, неаккуратный внешний вид, явно плохо понимает, где она. Звонок проверили, следов мошенничества не было обнаружено, но после досконального двухчасового прочесывания парка полиция пришла к выводу, что женщина была опознана ошибочно.

Ближе, чем в тот раз, к обнаружению Мэгги мы уже не подходили.

* * *

Время шло. Дни складывались в недели, и наконец поиски начали сворачиваться. Какое-то время расследование еще худо-бедно продвигалось и оставалось открытым, но растущая стопка новых случаев исчезновения людей означала, что нашему скоро вынужденно присудят статус менее приоритетного. Это расстраивало всех причастных к делу, но все всё понимали. Скорбь заслуживает уважения, но колеса жизни продолжат вращаться при первой же возможности – либо забирайся в кузов, либо останешься далеко позади.

В самом начале ноября в Лондоне я увидел кое-что такое, от чего у меня в жилах застыла кровь. Лондон был не тем городом, где мне хотелось бы находиться, но меня связывали с ним обязательства, и я чувствовал, что у меня нет выбора. Стоило мне приземлиться, как работа поглотила меня с головой. Сделки, оставшиеся незавершенными, новые картины, которые нужно было выставить и продать… Все всё понимали, но никто не понимал по-настоящему.

Тем холодным снежным днем через пару дней после Хэллоуина, о котором я хочу рассказать, я был в районе улицы Пикадилли, ехал в такси куда-нибудь пообедать с одним из давних клиентов, который прилетел из Мадрида только ради того, чтобы переговорить со мной. Его интересовала покупка как минимум одной последней картины Мэгги, а может быть, и нескольких.

Сначала я даже и не думал расставаться с ними, но через несколько часов после того, как принес их домой, понял, что оставаться в моей квартире им категорически нельзя. Их близость наполняла меня буквально необъяснимым ужасом. Я повесил некоторые из них в гостиной, и квартира сразу потемнела, как будто они высасывали из всего окружающего жизнь. При этом они идеально смотрелись у меня на стене, как будто их писали специально для моего интерьера. Я часами сидел в гостиной и старался не смотреть на картины, но не мог противостоять этой тяге. Той ночью мне снились самые жуткие кошмары. Проснувшись, я помнил только отдельные фрагменты, но на каком-то чувственном уровне знал, что там были кровь, крики и гомерический смех. В том сне присутствовала Элисон, и я либо видел, как с ней делают страшные вещи, либо делал их сам. Хуже того, я получал от этого удовольствие. На следующее утро, прежде чем вскипятить воду на чай, я снял картины со стен, завернул их в льняные простыни и запер в гардеробной.

Мы попали в пробку, в чем не было ничего необычного для времени между полуднем и часом дня в Лондоне. У меня с собой была газета, я просматривал статьи, глубоко не вчитываясь. А потом я поднял взгляд и в окне увидел Мэгги. Она стояла посреди толпы, но не двигалась, как камень на пути быстрого потока. Она не улыбалась и не шевелилась, просто следила глазами за тем, как мое такси скользит мимо.

Меня накрыла паника, своим криком я так напугал водителя, что он ударил по тормозам, и меня с силой отбросило на спинку кресла. Я выпрыгнул из машины, когда она еще не прекратила движение, сильно подвернул лодыжку и едва не попал под фургон доставки, который на большой скорости ехал в противоположном направлении, но, когда я наконец оказался на тротуаре, Мэгги там уже не было. Я ее не видел. На улице было людно, но все же я двинулся наперерез толпе, на каждом шагу морщась от боли, но вглядываясь в лица, мучительно ища ответа.

В конце концов меня нашел водитель такси. Отчасти, несомненно, он беспокоился, что я не оплачу проезд, хотя мне показалось, что он еще и искренне волновался за меня и мое самочувствие. По крайней мере, до какой-то степени. Это был мужчина моего возраста, может быть, чуть старше, по имени Альберт, невысокий коренастый выходец из одной из стран Карибского бассейна, с глазами глубокого карего оттенка, тяжелыми веками и суетливым ртом, в котором поблескивал нижний левый клык, немного искажавший симметрию лица, когда он разговаривал или вздыхал. На его лице и в широко раскрытых глазах читалось напряжение, в нем было что-то смутно дерганое, то ли от любопытства, то ли от отчаяния, как будто ему недавно довелось испытать некое страдание, которое еще не успело до конца стереться из памяти. Даже если он сам не заметил ничего из ряда вон выходящего, смотрел на меня он явно с пониманием того, что я что-то увидел.

Он помог мне дойти до такси, которое поспешно припарковал в неположенном месте, частично заблокировав выезд из переулка, так что череда ползущих мимо машин сигналила нам и злые физиономии неслышно бранились через лобовое стекло, а я не мог придумать ничего лучше, как пожимать плечами, глядя на одних, и игнорировать других. Я сел в салон и объяснил водителю, что увидел одну знакомую, но он уселся вполоборота ко мне, не заводя мотор, и ждал продолжения. И я рассказал ему. Многое, но не все. Рассказал достаточно. Он был одет в белую рубашку с короткими рукавами, в ноябре в таких слишком холодно, а его лицо и крупные руки были сочного каштанового цвета. Мои слова проваливались в какую-то яму. Когда водитель положил руку на подголовник соседнего кресла, я заметил бледное переплетение шрамов на внутренней стороне предплечья вплоть до запястья.