– Ты про сообщение на ирландском?

Элисон помолчала и посмотрела прямо мне в глаза.

– Точно. An bhfuil cead agam teacht isteach. Лиз эта фраза ужасно беспокоила. Она выписала ее той ночью и хранит в блокноте. И кажется, она немного неточно ее тогда перевела. Сначала, в ее прочтении, дух – или как его назвать – в общем, Учитель просил разрешения к нам присоединиться, что мы, разумеется, восприняли как часть игры и, к своему стыду, даже были в каком-то смысле рады его приветствовать. Мои познания в ирландском ограничены примерно пятнадцатью словами, так что я не могла тогда предложить своей помощи, но после нашего разговора я обратилась к словарю, и в целом ее перевод показался мне вполне приемлемым, особенно если учесть обстоятельства. Однако, к сожалению, теперь мне кажется, что, если смотреть шире, в переводе Лиз немного смещен акцент. Более точным переводом этой фразы было бы: «Можно войти?»

Меня всего передернуло. На секунду я вновь перенесся в коттедж, за стол, я видел перед собой лицо Мэгги, желтое и дрожащее в свете свечи.

– Незначительная разница, но все же разница, – продолжала Элисон. – Даже по телефону я слышала, что Лиз очень расстроена. И взволнована. Это было слышно по тому, как она молчала. Паузы были нагруженными. В новых словах крылись какие-то новые намеки. В тот же день она села в машину и поехала к коттеджу. Она ездила туда еще дважды, но каждый раз находила дом пустым. В первый раз она дошла только до двери, а потом искала по всей территории, даже спускалась на пляж и звала Мэгги. Но ответа так и не получила.

На улице начался дождь. Он сбегал потоками по стеклу, угрюмо скрывал свет дня. Из-за него мне захотелось закончить с чаем и вернуться в теплую и безопасную постель. По радио музыку снова прервал выпуск новостей, и тот же бесполый голос, что и прежде, начал с напором произносить те же слова, которые я уже слышал: политический белый шум, задолженность перед банком, террорист-смертник, подорвавший себя в какой-то далекой стране, землетрясение в одном из городов на севере Индии мощностью в семь с половиной баллов по шкале Рихтера, ущерб уже исчисляется в несколько сотен миллионов долларов. Я слушал из какого-то неуместного чувства долга и думал, с каких это пор мы начали исчислять ущерб от природных катаклизмов в долларах, а не в количестве погибших и раненых. Остатки жира на тарелке начали застывать, превращаясь в подобие воска. Подняв взгляд, я заметил, что Элисон смотрит на меня, положив подбородок на кулак. Мне захотелось крепко ее обнять.

– О чем думаешь?

Я пожал плечами.

– О чем тут можно думать?

– О том, что нам нужно сесть в машину и ехать.

– Что? Нет. У нас всего несколько дней, Эли. Я знаю куда более приятные способы провести это время.

– Да перестань, я же знаю, ты это несерьезно. Если мы поедем вдвоем, все будет иначе. Ты немного успокоишься, если услышишь еще чье-нибудь мнение о ситуации. Это поможет тебе во всем разобраться. Ты переживаешь. Можешь сколько угодно отпираться, но я же вижу. К тому же Мэгги наша подруга.

– Я слишком драматизирую, вот и все.

– Допустим. Тогда мы просто хорошо проведем день. Прокатимся на машине. И будем вместе.

Несколько секунд я молчал. Потом вздохнул.

– Понимаешь, она такая хрупкая. А еще, сколько я ее помню, в погоне за счастьем она всегда слепа. Ее последний бойфренд Пит был тот еще тип. Костюмы на заказ, все от лучших дизайнеров. Вроде какой-то финансовый гений, по уши в современной экономической повестке. Я бы сказал, он неплохо наживается на теперешнем кризисе. Не удивлюсь. Но для Мэгги он был как свет в окошке. Когда я узнал, что из-за него Мэгги попала в больницу, я на всякий случай положил под переднее сиденье железный лом. Думал, вдруг повезет. Теперь я думаю, может, и хорошо, что он мне тогда не попался. Я за всю жизнь никому не причинил физической боли, но в те несколько дней я был готов наворотить дел. Господи, Эли, ты бы ее видела тогда! Она вся опухла от побоев, глаза были как щелочки. Он бил ее кулаками и даже ногами, выбил зубы, сломал руку, сломал ребра. Изнасиловал ее. Это мне по секрету сказала одна из медсестер. Они поняли это по характеру синяков и ссадин. Медсестра назвала это «злонамеренным нападением». Она шепотом сказала мне, что такую жестокость видит очень редко. Подробностей не сообщила, но я по глазам понял весь ее ужас. Мы с Мэгги никогда это не обсуждали, и я ничем не выдал того, что мне рассказали в больнице, но она же неглупая. У нее была кровь в моче, и какое-то время врачи были очень обеспокоены состоянием ее почек. Если бы я не знал, что на больничной койке именно она, если бы медсестры не уверили меня, я бы, наверное, даже ее не узнал. Так плохо она выглядела со следами побоев. Она просто лежала в палате, такая спокойная, неподвижная, смиренная, словно большего и не заслуживала. У меня до сих пор перед глазами следы его пальцев у нее на горле, видимо, он пытался ее задушить. Так что да, я действительно за нее тревожусь. И всегда тревожился, потому что она неспособна распознавать опасность. Даже если с тем домом и с тем местом все в полном порядке, меня все равно не покидает ощущение, что с Мэгги сейчас не все в порядке. Уединение, возможно, положительно влияет на творчество, а простор и дикая природа дополнительно вдохновляют ее, давая ей время, пространство и свободу, необходимую для работы, для познания собственных глубин или чем там занимаются художники. Но полностью отрезать себя от мира – это нездорово. Я знаю Мэгги. Если мы не будем осторожны, если не сделаем все, что возможно, чтобы помочь, она сломается окончательно и бесповоротно.

* * *

Дорога в Корк действовала успокаивающе, как бальзам на душу. Внешний мир не проникал в салон машины, если не считать радио, которое мы настроили на волну старых песен и приглушали до тех пор, пока не слышали что-то приличное: «Криденс», Боба Сигера, Нила Янга, что-то из «Роллингов». В такие моменты я или Эли подкручивали тумблер, делая звук чуть громче комфортного. Мы подпевали в тех местах, которые помнили, путали слова, но наслаждались каждой минутой вместе. Мы столько смеялись. Причина нашего путешествия никуда не делась, но, казалось, ее все же можно было хотя бы ненадолго отложить. Я то и дело бросал на Элисон взгляд, желая рассмотреть скрытые стороны ее натуры и научиться расшифровывать счастливые мысли, заставлявшие ее улыбаться. Иногда она поднимала руку и убирала за ухо выбившуюся прядь, но в основном ее руки покоились на коленях, пальцы были сцеплены в замок, и каждый раз, когда я что-то произносил, она немного напрягала челюсть – едва заметный признак абсолютного внимания.

На подъезде к Эрлингфорду спустился туман, который существенно скрадывал обзор, но при этом украшал позднее утро. Я старался не превышать скоростных ограничений, и мы особенно не обсуждали то, что ждало нас впереди. После того как мы подписались на это путешествие, нам обоим больше не нужны были слова. Вместо этого мы разговаривали о нас, ступали медленно и осторожно. Обсуждали, когда мне нужно вернуться домой, чем я буду заниматься до конца года, как нам обоим лучше расчистить рабочие календари. Тот факт, что ей до Лондона чуть больше часа лета, а я без труда могу добраться до Дублина, наполнял нас оптимизмом. Я знал, что у меня будет несколько свободных дней в начале ноября, и хорошо бы ей удалось найти себе замену в галерее, но существовал пусть и зыбкий, но шанс до этого провести вместе еще и выходные. За окнами в каплях дождя стих ветер. Города, которые мы проезжали, стояли блеклые и неподвижные, как призраки, и поля, разбавленные туманами, казались невообразимо мягкими, почти эфемерными.

Мы остановились, чтобы подкрепиться, в Кашеле, в небольшом богемном кафе с декором в ярко-желтых и насыщенных розовых тонах. Мы заказали по две чашки хорошего кофе, а перед этим съели по сэндвичу с ветчиной, сыром и чатни на итальянском хлебе. Это была приятная и необходимая остановка, возможность посидеть и расслабиться, на пятнадцать или двадцать минут забыть обо всем и побыть обычными счастливыми людьми. Мы ели и смотрели на мелкий дождь за окном, представляя, каково это – жить здесь, в таком городке, и не знать жизни за его пределами, как свойственно людям определенного возраста, если не теперь, так когда-то в прошлом. Эли предположила, что кому-то, возможно, вполне подходит такой образ жизни, в то время как другим этот городок показался бы тюрьмой, так что все очень индивидуально. А нас снова звала за собой дорога.

До Аллихиса мы добрались примерно через три часа. Чем ближе мы оказывались к побережью, тем гуще становился туман, и в конце концов пелена его стала такой густой, что детали пейзажа стерлись и место гор заняли дым и тени. Когда я остановил машину, нас окружила полная тишина. Мир замер. Мы устало сидели в жарком салоне, морально готовясь к тому, что может нас ожидать, пока не начали ощущать запах гари. На секунду я испугался, что у меня сгорел двигатель, но запах был другой, не такой резкий. Пахло горелым деревом.

Элисон отстегнула ремень безопасности.

– Что-то горит.

Я покачал головой.

– Нет. Уже сгорело.