– Не такая уж и робкая, судя по всему, – пробормотал в свой стакан старик за стойкой, – раз решилась поселиться в том доме.
Я подошел к нему ближе.
– Что вы имеете в виду?
Он поднял на меня взгляд и сразу отвел, но я успел заметить проблеск белого воротничка у него на шее. Священник. Возраст трудно определить, но жизнь его явно потрепала, на щеках темно-красные пятна, подвижный рот не перестает двигаться даже в состоянии покоя.
– Уединенный дом. У воды. Оторванный от всего. Это неподходящее место для молодой женщины, я бы так сказал. Да и вообще ни для кого, если вам интересно мое мнение. Коттедж Учителя. Все в округе знают эти истории, и многие могут поклясться именем Иисуса Христа, что они исключительно правдивы. Но ваша подруга не первая, кто попал под очарование этого места. И, возможно, не последняя. Тот дом на многое способен.
– Байки, – фыркнул бармен и подмигнул немецкой паре. Кто-то из них издал невнятный смешок. – Один из лучших способов скоротать дождливый вечерок. Слова служителя церкви я, конечно, не то чтоб оспаривал, но…
– Говори что хочешь, Джиммин. – Священник не отрывал взгляда от стакана. – Но я многое повидал на своем веку. Меня туда на аркане не затащишь с ночевкой. И уж точно не в одиночестве. Да и тебя, поверь мне, тоже. Можешь возражать, если я не прав, но я поставил бы на то, что ты откажешься. Все это не просто байки.
Он по-прежнему не поднимал глаз и, кажется, чего-то ждал. Возможно, читал про себя молитву. Потом он медленно потянулся за стаканом, поднес его ко рту и осушил одним глотком. Бармен стоял с холодной улыбкой на лице и, когда стакан вернулся на стойку пустым, снова наполнил его почти до краев.
После этого разговор особенно не клеился. Мы с Элисон тоже выпили виски, который в нас влили едва ли не насильно, без намека на воду, чтобы его разбавить, или на необходимость оплаты. Я ограничился парой маленьких глотков, зная, что мне предстоит сесть за руль. Сам алкоголь несильно на меня подействовал, но жар, обжегший рот и гортань, помог унять дрожь. Я пытался хотя бы вкратце рассказать, что произошло, но из меня сыпались обрывочные, почти бессмысленные фразы, и никто из присутствующих в баре не только не подбодрил и не успокоил меня, но даже и глаз на меня не поднял после того, как я закончил. Я знаю, как, должно быть, звучали мои слова, но также знаю, что именно увидел в глазах старика у стойки и – пусть и не столь явно – в глазах бармена, когда упомянул девушку на скалах. Мы с Элисон стояли рядом, потягивая виски, в мокрой одежде, с которой океанская вода капала на каменные плиты пола, а когда наши стаканы опустели, я положил сырую банкноту на стойку бара, мы пробормотали слова прощания и ушли. Говорить больше было не о чем, разве что друг с другом. Тем временем на улице стало совсем темно, городок был тих и неподвижен. Мы забрались в машину, включили обогреватель на полную мощность и несколько минут молча сидели в салоне. У меня было такое чувство, будто я пытаюсь очнуться ото сна, который никак меня не отпускает. Потом я завел мотор и медленно поехал вдоль побережья на северо-восток, обратно к Каслтаунберу. Элисон оставалась в машине, а я заглянул еще в три паба, пока наконец не нашел работающий телефон-автомат и не позвонил в полицию. Я оставил свои данные, объяснил, как со мной связаться, и заявил и о пожаре, и о том, что пропал человек.
Так все и закончилось.
Вернувшись в Дублин уже поздно ночью, мы по очереди приняли самый горячий душ, который можно себе представить, после чего без сил упали в постель в объятиях друг друга. Я проснулся первым примерно через семь часов. В окна спальни стучался робкий солнечный свет. Было не рано и не поздно, мне ничего не снилось, по крайней мере, я не запомнил никакого сна. Элисон еще спала, закинув на меня руку и бедро под одеялом. Я пробежался кончиками пальцев по деликатным изгибам ее тела, по позвоночнику с его ямками и косточками, по прохладным пластинам ее ребер, гладким, как сложенные крылья, лопаткам. Со всей нежностью я поцеловал ее, пока она не улыбнулась мне сквозь сон и не ответила на мой поцелуй, и в следующие два часа мы не позволяли ничему помешать нашей близости, никаким непрошеным мыслям, ничему, что могло бы разрушить так упорно воздвигаемое нами здание. Когда через несколько дней настало время прощаться, я не хотел уезжать. Элисон плакала, и я едва сдерживал слезы. Что-то во мне навсегда изменилось.
Часть III
Часть III
Все это произошло девять лет назад. В каком-то смысле давно. Целую жизнь назад, если считать мерилом времени жизнь нашей дочери Ханны. Теперь я вспоминаю о том, что случилось, не каждую неделю и даже не каждый месяц. Как я говорил в самом начале, жизнь благосклонна ко мне, и я могу сказать, что счастлив. Ханна заполняет собой наши дни, она прелестный ребенок. Каждый раз, когда она меня видит, ее лицо озаряется особым светом, и сердце мое тает. Я знаю, что, скорее всего, так будет не всегда, что в семнадцать лет девочки иногда становятся совсем иными, чем были в семь. Но пока у нас все замечательно. Я совсем не скучаю по миру искусства и по городской жизни. Такое ощущение, что я много лет существовал с огромной дырой внутри, с пустотой, масштаб которой до конца осознал только тогда, когда она заполнилась. В этом смысле я вечный должник Элисон. Иметь то, в чем нуждаешься и чего хочешь, а также знать, что у тебя это есть, – наверное, самое точное определение удовлетворенности жизнью.
Но иногда наступают моменты, когда для меня будто бы прекращает вращаться земля. Обычно это происходит, когда нужда гонит меня в уборную или в кухню за стаканом воды и я вынужден вылезать из постели глубокой ночью или когда я отправляюсь на утреннюю прогулку до деревни и обратно, послушно исполняя рекомендации врача. То есть когда я один. Именно тогда воспоминания овладевают мной, а вместе с ними приходят и вопросы. Я уже не ищу ответов, я принял, что иногда их просто невозможно найти. Да и девять лет – солидный срок.
Тело Мэгги так и не было найдено. Полиция исследовала обстоятельства возникновения пожара и быстро исключила вариант насильственной смерти. Следы грызунов подкрепляли версию о том, что крысы прогрызли проводку либо на чердаке, либо в стенах, и соломенная кровля, особенно после долгого жаркого лета, могла загореться от возникшей искры. Это был наиболее логичный сценарий, на который указывали все вещественные доказательства. По мнению экспертов, температура в доме могла достигнуть очень высоких значений, толстые каменные стены сыграли роль котла, но при этом жара явно не было достаточно для того, чтобы расплавить кости. Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что Мэгги не было в доме в момент возгорания, но пятеро специалистов все же потратили почти целый рабочий день, перебирая золу с тщательностью, буквально граничащей с безумием. Они знали, что искать, знали, что остается от человека после пожара. Хотели удостовериться. И после их поиска никто больше не сомневался в том, что Мэгги в доме не было.
К концу первой недели после ее исчезновения в траве в центре круга из камней, про который она мне рассказывала, был найден грязный и мокрый кардиган, и это сначала внушило всем надежду на положительный исход поисков. Кардиган тщательно изучили на предмет обнаружения следов золы, но результаты оказались спорными, и все согласились, что могло случиться одно из двух: либо Мэгги забыла его там еще до пожара, либо все стерли дождь и ветер.
Я часто разговаривал с полицейскими, чтобы обрисовать им, в каком состоянии находилась Мэгги, по крайней мере, насколько я сам мог его понять. Таких разговоров случилось никак не меньше пяти за пару недель. Мы садились в служебном буфете всякий раз с разными парами офицеров из одной и той же четверки (трое мужчин и одна женщина), пили плохой чай или еще более отвратительный кофе из тяжелых белых кружек с темными от старой заварки стенками. Это были разговоры не слишком формальные, непринужденные, без наводящих вопросов или неблаговидных намеков, без инсинуаций или попыток переложить на меня часть вины, но все это были беседы с должностными лицами, где все детали фиксировались в блокнотах и позднее могли перекочевывать в журналы документации или даже полицейские компьютеры. Мне было все равно. Я все рассказывал – и рассказывал добровольно. Говорил себе, что эти люди – представители закона, что они знают, как отделить зерна фактов от плевел моих бессвязных речей, и имеют представление, что дальше делать с этими фактами, даже если мне это неизвестно.
Они слушали, один офицер всегда сидел напротив, другой сбоку от меня. Особенно внимательна была женщина, широкоскулая, лет тридцати на вид. Что-то выдавало в ней сельское происхождение, а каштановые волосы были коротко острижены, как у коллег-мужчин. Такая прическа даже выгодно смотрелась с фуражкой. Она или один из ее коллег постоянно кивали в знак одобрения, пока я заново переживал свои поездки в Аллихис. Иногда я замедлял темп речи, замечая, что они записывают какую-то деталь в блокнот, инстинктивно желая помочь, но чаще всего предпочитал не поднимать на них глаз, потому что малейшее изменение в выражении их лиц заставляло меня мысленно возвращаться к только что сказанной фразе и думать, что еще важное я упустил и продолжаю не замечать. Когда мне удавалось опустить глаза, речь бежала быстрее и легче, никто не сомневался в ее правдивости. Мысли лились потоком, я беспорядочно вспоминал новоселье и наше прекрасное времяпрепровождение