* * *

Как я уже рассказывал, наш дом построен на покрытом лесом участке земли с небольшим уклоном площадью примерно в акр. Благодаря естественному ландшафту задняя половина дома приподнята чуть выше, а из небольшой кухни и зимнего сада открывается поразительный вид на океан. Его гладь нарушает разве что россыпь коричнево-черных островков. Океан дышит, кровоточит на закате и меняет кожу тысячу раз на дню. На востоке полуостров слегка загибается, на этом месте виднеется причал, за которым снова длинной грядой вырастают желтовато-белые скалы. Нам принадлежит неплохой участок возделываемой земли, значительную площадь которого занимает газон, но имеется и достойных размеров огород. Урожай он приносит в основном летом: салат, лук и капусту; плюс несколько гряд картофеля, который мы выкапываем ближе к осени.

Я слежу за газоном и подстригаю его, по большей части по привычке, а еще из любви к порядку, что, наверное, некоторым образом характеризует меня как человека. Примерно через сорок или пятьдесят шагов от края газона начинается лес, густая роща ольхи, берез и карликовых дубов, которая защищает нас от сильных океанских ветров. Кто-то из прошлых владельцев проложил между деревьями тропу, которая соединяет дом с пешеходной дорожкой вдоль побережья, но, несмотря на то что их намерения, насколько я понимаю, носили исключительно практический характер, эта тропа сквозь лес со временем приобрела особый романтический флер. Она узкая и извилистая, легкий ветерок с океана тихонько шепчется с кронами деревьев – не захочешь, а возьмешь свою возлюбленную за руку и поведешь на прогулку. Местные часто говорят о нашей рощице, она стала частью здешнего фольклора, и я понимаю почему. Конец долгого и ленивого летнего дня, поздний свет красного заката пробивается сквозь полог из листьев, а ты идешь бок о бок с любимой, и соловей распевает свою песню. Не могу представить другого такого места на земле.

За пределами этой рощицы на расстоянии каких-то нескольких ярдов от края скалы бежит пешеходная дорожка, но густые заросли шиповника служат защитной стеной естественного происхождения, и Ханна может спокойно играть там без особого присмотра. Она любит лес, любит везде лазить и строить шалаши, пытается по пению и оперению определять птиц. Ей нравится наблюдать, как осенью листья меняют оттенки, и собирать их с земли, когда они опадают, чтобы отнести букет в школу. Сейчас она приближается к тому возрасту между нежным детством и высокомерным цинизмом, свойственным раннему пубертату, когда все краски мира ярко вспыхивают. Природа завораживает ее: пауки и их паутина, молочно-белые крабы размером с монетку, которые то прячутся в норках на берегу, то, наоборот, выскакивают оттуда, какофония мелких звуков, что сопровождают человека каждый день и проявляются тогда, когда он позволяет себе на секунду остановиться и замолчать.

Она может все выходные проводить на улице, играть, исследовать, воображать, мечтать, и, даже когда идет дождь, Ханна прячется под крону деревьев и не прекращает свои занятия. На самом деле дождь даже добавляет игре что-то новое, новые запахи и звуки.

Но сегодня перед обедом, после двух очень сухих и спокойных недель в апреле, ливень полил сплошным потоком и загнал Ханну с улицы домой. Еще одно воскресенье. Боже, как же дурачит нас время. Когда я вспоминаю, что воскресенья в моем собственном детстве, казалось, длились бесконечно, меня поражает, какими быстротечными могут быть годы, как они укладываются слоями друг на друга, и до любого момента в прошлом можно дотянуться в своей памяти без особого труда.

Элисон в кухне готовила бутерброды. С сыром и солеными огурчиками, такие у нас в семье пользуются безоговорочным успехом. Я сидел в кресле возле окна в гостиной, лениво просматривал какой-то журнал. Должно быть, я услышал, как открывается задняя дверь, и повернулся на звук поспешных шагов Ханны. Девчонки шести-семи лет обычно предпочитают бегать, а не ходить, а дождь всегда достаточная причина перейти на бег, если кому-то вообще нужны причины. Но я знал, еще до того, как она оглянулась, что дело не только в дожде.

Первым делом я инстинктивно подумал про лес, решил, наверное, что там может кто-то скрываться, кто-то чужой. Саутвелл – место безопасное, но теперь нигде нельзя чувствовать себя совершенно безопасно. Прошли те времена. Мы все смотрим новости и знаем, каких чудовищ носит земля.

Из-за ливня мир за окном казался размытым, все стало серого цвета, лес невдалеке приобрел нездоровую бледность скелета. Я провел рукой по стеклу в дорожках дождя, но, разумеется, ничего не изменилось.

Ханна зашла в гостиную и посмотрела на меня широко раскрытыми, полными неуверенности глазами. Я видел, что она что-то обдумывает, прорабатывает у себя в голове, и в какой-то момент почувствовал, что дочь вот-вот что-то скажет, но она промолчала, через полминуты отвернулась и села на пол перед телевизором. На экране с выключенным звуком шли гонки на ипподроме в Ньюмаркете. Ханна следила за бегущими галопом лошадьми до самого конца гонки, а я смотрел на нее и ждал.

– Пап?

– Да, милая.

– А розыгрыш – это всегда весело?

Она сидела не шевелясь, растрепанные волосы соломенного цвета потоками спадали на спину и узкие плечи. Голос казался спокойным, но за этим чувствовалось усилие, и в конце фразы я все же расслышал в нем дрожь.

– Не всегда, – ответил я. – Иногда они бывают забавными, иногда остроумными, а иногда просто злыми.

– Я так и подумала.

На экране женщина, одетая по-зимнему, хотя зимы уже и в помине не было, и с микрофоном на длинной ручке, брала у кого-то интервью – как я понял, это был жокей выигравшей в забеге лошади, на удивление пожилой мужчина в розово-зеленом костюме. Забрызганное грязью лицо с ястребиными чертами не выражало особой радости по поводу победы.

– Мне кажется, кто-то пытается меня разыграть, – сказала Ханна и, обернувшись, посмотрела на меня через плечо. – И это злой розыгрыш.

– Что случилось?

Она немного подумала.

– Ничего особенного. Я просто кое-что слышала. Чей-то голос.

– Какой голос?

Дочка пожала плечами.

– Даже не знаю. Просто голос. Но такой, будто кто-то потерялся, например, в тумане. Женский голос. И он звал тебя.

– Меня?

– Да, она кричала твое имя. Майк. Так я слышала. И не один, а много раз подряд.

– Ты уверена?

– Не знаю.

– На свете много кого зовут Майк. Может быть, это кто-то звал ребенка на пешеходной тропе вдоль побережья?

– Я же говорю. Это была та женщина.

– Какая женщина? – спросил я, пытаясь говорить спокойно и не сорваться. – Ты ее знаешь?

– Она выходит на тропинку. Иногда стоит на краю леса. Как ее зовут, я не знаю. Но видела ее фотографию. В мамином ящике. Она со мной не разговаривает, но точно меня видит. Думаю, она знает, кто я. Иногда я играю, поднимаю голову, а она стоит. И смотрит. И другие тоже.

Сердце колотилось так сильно, что я чувствовал его у себя в горле. Мне резко перестало хватать воздуха.

– Другие? – прошептал я, когда смог найти в себе силы, и перевел взгляд на окно, на лес, лежащий невдалеке. Если бы не дождь, который лил сплошной стеной, было бы совсем тихо.

– Девочка, чуть постарше меня. С длинными черными волосами. И высокий мужчина в черном. Они молчат и стоят немного подальше, у нее за спиной. – Дочь тихонько прочистила горло. – Они меня пугают, – добавила она шепотом.

Я выбежал на улицу. За несколько секунд дождь промочил меня до нитки, а потом кроны деревьев зонтом защитили меня. Я оказался в клетке. Мое дыхание было громким, дождь настойчиво шумел в листве, как гремучая змея, но все кругом было неподвижно. Я огляделся и пошел по дорожке, пока деревья не расступились и передо мной не возникли пешеходная туристическая тропа и скалы. Я был совершенно один, докуда хватало глаз. Море передо мной слилось с небом, они превратились в одну серую колышущуюся массу, которая стирала все очертания и с виду казалась тихой и безобидной, пока гигантская волна не разбивалась о скалы где-то внизу, за зарослями шиповника.

Эпилог

Эпилог

Сегодня мы только и можем, что сидеть до поздней ночи и пытаться понять, что происходит. Элисон плачет. Я открыл бутылку приятно состарившегося односолодового виски, которую берег для особого праздничного события или момента, когда без виски будет не обойтись. Кажется, такой момент настал. Став отцом, я отрекся от крепких алкогольных напитков, но успеваю опустошить уже все длинное горлышко бутылки, когда меня наконец пробирает целебный жар, и то слегка.

– Неужели это правда происходит? – спрашивает Эли.

Мы разожгли камин и выключили весь свет. Эли сидит и рассматривает огоньки завороженно, будто в трансе. Тени танцуют на ее освещенном желтом лице, широко открытые глаза блестят. Я вижу, что она плакала.

– Думаю, да, – говорю я. – Как иначе воспринимать слова Ханны?

– Она ведь могла что-то подслушать, так? По случайности?

– Не понимаю как. Мы много лет об этом не разговаривали.

– Тогда это просто совпадение. Семья на прогулке. Может быть, мы просто сгущаем краски, дорисовываем то, чего нет.

Я пожимаю плечами и одним глотком допиваю свой виски. Потом начинаю считать про себя, прежде чем обновить. Досчитав до двадцати пяти, я беру в руки бутылку и наливаю себе еще.