– Вы ищете, – в конце концов произнес он. – А пора прекратить. Иногда лучше не искать. Лучше не видеть.

Конечно, он был прав, но рана на сердце была еще свежа.

Затем, примерно пять недель спустя, я начал ощущать боль в груди. Сначала я пытался ее игнорировать. Элисон должна была приехать ко мне на Рождество, и я хотел, чтобы наша встреча прошла безупречно. Оглядываясь назад, я понимаю, что, скорее всего, осознавал, что проблема существует и она реальна, но тогда было проще от нее отмахнуться, списав на симптомы недавнего стресса. Правда заключается в том, что мы мало думаем о собственной смертности, особенно когда средний возраст по-прежнему кажется не более чем чьей-то неприятной выдумкой. Наверное, мы не можем себе этого позволить, особенно если надеемся продолжать функционировать на привычном нам «нормальном» уровне. Мы стараемся не обращать внимания на признаки конца, который ожидает каждого из нас, по крайней мере, до тех пор, пока не возникнут серьезные предупреждения в форме резкого прострела в плече и шее, мгновенного онемения конечности, тупой боли, наполняющей гортань, омертвения и опустошения, подобного тому, что ощущаешь, когда хочешь плакать, но не можешь. И все же все мы справляемся привычными способами. Для меня таким способом всегда было подольше засидеться на работе, постепенно сводя на нет кипу накопившихся задач в течение двенадцати–, а то и пятнадцатичасового рабочего дня. Так я пытался убедить себя, что после приезда Эли нам с ней ничто не будет мешать. Работы было много: звонки, электронные письма, счета-фактуры, посещения галерей, встречи с владельцами галерей, художниками, покупателями, – но так мне было легче, потому что мне нужна была деятельность, нужен был этот бесконечный бег с препятствиями.

Поскольку сначала мои проблемы со здоровьем ограничивались покалываниями в области сердца, я решил, что это естественная реакция на травму, которую нанесло мне исчезновение Мэгги. Я сам себе поставил диагноз «стрессовое расстройство с эффектом отсроченного шока». Но в течение следующих пары дней и ночей боль стала обостряться, пока я, наконец, не испугался настолько, чтобы обратиться за медицинской помощью.

Врач был очень худой, очень молодой с виду индус, одетый в белый халат поверх не подходящих друг другу по цвету серо-зеленых свободных брюк и клетчатой рубашки. Он тщательно осмотрел меня, потом сел за стол сбоку и начал что-то писать в нелинованном блокноте. Не поднимая на меня глаз, он сообщил, что я стою на грани сердечного приступа. Так и сказал: на грани. Одного этого слова было почти достаточно, чтобы вывести меня из равновесия. Если я подождал бы еще хотя бы день, могло быть слишком поздно. Но важнее всего в тот момент было стабилизировать мое состояние. Кровяное давление становилось опасным. Он протянул мне сложенную пополам бумагу, но это был не рецепт для аптеки, а направление в больницу, и меня отправили ожидать в приемной, пока врачи совершали нужные звонки и искали место в палате.

Все происходит мгновенно. Жизнь может измениться быстрее, чем упадет подброшенная монетка. Многое из того, что ждало меня дальше, больше походило на сон. Я помню больничную койку, тишину в абсолютно белой комнате, снег с дождем, летящий в стекла. Я помню, как очнулся после аортокоронарного шунтирования и увидел у своей кровати Элисон, ее умытое слезами лицо и неестественно растянутые уголки губ, она держала меня за руку так, словно я был воздушным змеем и мог бы улететь, стоило ей ослабить хватку, от малейшего ветерка. Помню, как лежал ночами без сна, желтый свет из коридора просачивался под дверь палаты, а я был уверен, что для меня больше не наступит утро, был уверен, прислушиваясь к шагам где-то вдалеке, что отпущенное мне время близится к концу. В такие моменты я пытался не думать о Мэгги, но мне казалось, что она всегда рядом, где-то на границе пространства, вне поля моего зрения, но наблюдает за мной, и ее можно увидеть, если мне повезет достаточно быстро повернуть голову в правильном (или неправильном) направлении.

* * *

Мои проблемы со здоровьем повлекли за собой необходимые изменения в стиле жизни. Но еще более серьезным последствием стало то, что мы с Элисон сосредоточились на действительно важных для нас вещах. С того момента наша преданность друг другу укрепилась. Когда меня выписали из больницы, прямо накануне Нового года, Элисон уже уютно обосновалась в моей квартире. Она сказала, что за галереей присматривает пара ее друзей, а она будет присматривать за мной. Позже, как-то ночью, она добавила, что я тогда сильно ее напугал. Она лежала рядом со мной в темноте и, кажется, боялась шелохнуться. Она была почти уверена, что потеряет меня. До этой ночи Элисон относилась ко мне так, словно я развалюсь на части от одного прикосновения. Признаюсь честно, ко мне самому закрадывались подобные мысли. Мне казалось, что малейшее переутомление представляет для меня угрозу. Но этой ночью я понял, что я не хрупкое существо. Да, мне кое-что пришлось пережить, но я же выжил. И если я пока еще неокончательно здоров, то скоро точно поправлюсь. Время исправит неверные шаги. И я не сломаюсь. Я прочистил горло, посмотрел в темноту и спросил, выйдет ли Элисон за меня замуж. Сначала она молчала, несколько секунд я даже думал, что она уснула, но потом почувствовал, как сбилось ее дыхание, и понял, что она плачет. «Хорошо», – сказала она, когда нашла в себе силы ответить.

Так у нас все и сложилось. Элисон продала галерею за сумму, которая производила неплохое впечатление, если получить ее наличными, но после полной оплаты ипотечного кредита у нее на руках остались лишь незначительные карманные деньги. Я сбавил обороты на работе, снял с себя часть обязанностей и готовился к полному уходу на покой. У меня были накопления, да и пенсию мне предстояло получать едва ли не в две трети зарплаты, так что на жизнь нам точно хватало. Не на королевскую, конечно, но кому на самом деле нужна королевская жизнь?

Сначала нашим домом продолжала быть моя квартира, которая была достаточно большой для двоих и отвечала нашим нуждам, но потом, примерно через год или полтора, путешествуя по Корнуолльскому побережью, мы оказались в Саутвелле и увидели дом, в котором теперь живем и который, кажется, был построен специально для нас. До цивилизации от него можно было дойти пешком, но все же он находился в сельской местности. Низко нависающее небо, лесные массивы, раскинувшиеся внизу морские виды – все это внушало нам чувство, что весь мир состоит из нас одних и того, что мы видим, а больше в нем ничего не существует. А еще морской воздух, должно быть, добавлял нашим отношениям пыла, потому что к концу второго года жизни здесь Эли забеременела, на что мы оба втайне надеялись, но чего ни один из нас по-настоящему не ожидал: для нас как-то само собой разумелось, что наше время уже позади.

Детали с годами стираются. Важные моменты необязательно забываются, но теряют остроту и очарование. Жизнь, сам процесс проживания жизни гораздо интереснее. Но и до сих пор случаются ночи, когда я лежу без сна рядом со спящей Элисон или сижу за кухонным столом, потому что хочу почитать книгу и попить чай, не желая ее беспокоить, и думаю о том, как близок я был к смерти, как витиевато пришлось сложиться звездам, чтобы встать на мою защиту. Если бы я остался в постели в тот день и не пошел к врачу, если бы продолжал убеждать себя, что боль всего лишь последствие моего переутомления и с ней можно разобраться при помощи пары таблеток снотворного, то, искренне верю, жизнь могла бы незаметно меня покинуть. В квартире, где я был совершенно один. Понимание того, что мое сердце могло бы разорваться и некому было бы подержать меня за руку или услышать мои сдавленные крики о помощи, не дает мне забыть о своей болезни и является одной из главных причин, почему я стараюсь не рисковать и не пью снотворное даже теперь, спустя девять лет после операции. Это лотерея. И однажды я в ней уже выиграл.

Нам с Элисон легко друг с другом. Кажется, так было с первого дня. Бывают у нас и трудные дни, как у каждой семейной пары, но это не главное. Удовлетворенность, как я говорил выше, – это слово, которое лучше всего описывает нашу совместную жизнь, и это чувство стало только глубже после рождения Ханны. Мы семья, мы живем ради друг друга. Так и должно быть. И поскольку мне так повезло, к своему стыду, должен признаться, что со временем я все реже и реже возвращаюсь мыслями к Мэгги. Конечно, я ее не забыл; благодаря ей мы с Элисон нашли друг друга, и она всегда была очень важным для меня человеком, слишком дорогой подругой, чтобы бесследно исчезнуть из моей жизни. Воспоминания легко всплывают на поверхность, и, хотя они иногда пробуждают улыбку, в них обязательно прячется печаль, которая способна высосать свет даже из самых ясных и радужных дней. Но я уже много лет ни с кем о ней не разговаривал, даже с Эли. Не совру, если скажу, что ее краски выцвели и померкли и ей просто не осталось места в моих ежедневных разговорах. Возможно, если бы я умел молиться, она не уплыла бы от меня на такую глубину, а может быть, это и к лучшему, что я не умею. Ведь теперь у меня совсем другие обязанности.