– Однако Лесавкина получила от графини почтовую карточку…

– Со швейцарским видом?

– Верно.

– Так это я их отправляю!

– Чтобы дарители не обижались?

– Ну да!

– Скажите, господин Клюев, а какова судьба этих подарков, что с ними потом происходит?

– Никогда не приходило в голову поинтересоваться, видимо, куда-то деваются.

Начальник сыскной задумался. Если то, что говорит секретарь, правда, значит, графиня не получала подарка от вдовы Лесавкиной, следовательно… и вдруг неожиданная мысль блеснула в голове Фомы Фомича. Он стал рыться в своем портфеле и как бы невзначай выронил на стол перчатку, найденную на месте убийства Подкорытина.

– О! – не смог сдержать эмоции Клюев.

– Что? – Лицо фон Шпинне не выражало ничего, кроме спокойной наивности, а глаза сверлили секретаря.

– У вас перчатка Елены Павловны!

– Вот эта? – Фома Фомич поднял предмет женского туалета, который сам же намеренно и выронил, быстро спрятал в портфель и только после этого спросил: – А почему вы решили, что перчатка принадлежит графине?

– Ну, – Клюев замялся, – я видел на ней эту… эти перчатки.

– Вот как! – воскликнул начальник сыскной. Будучи довольно опытным в подобных делах, даже он не успевал за быстро меняющейся ситуацией. Еще десять минут назад он вошел в губернское правление с твердым намерением испросить у губернатора позволения допросить Елену Павловну. Несколько секунд назад был уверен в том, что от допроса графини Можайской ему придется отказаться. И вот теперь снова нужно обращаться к губернатору.

– Скажу вам правду, господин Клюев, я человек наблюдательный. Не скажу, что очень, но, по крайней мере, достаточно наблюдательный. Однако вряд ли бы мог вот так на глазок утверждать…

– Поверьте мне, Фома Фомич, я знаю, что говорю! – горячо заверил начальника сыскной Клюев. После секундного раздумья фон Шпинне стал задавать секретарю какие-то странные, на первый взгляд не имеющие к делу никакого отношения вопросы. Спросил о здоровье матери, о том, что Клюев думает о последних высказываниях Франца-Иосифа, настало ли время вводить в России конституцию, много еще других и вдруг:

– Вы влюблены в Елену Павловну?

– Да, очень! Простите, не понял вашего последнего вопроса…

– Ничего страшного, он снимается. Ну, что же, господин Клюев, спасибо вам за исчерпывающие ответы. Вы мне очень помогли, а теперь можете постучать. – И Фома Фомич указал на дверь губернаторского кабинета.

Глава 35 Губернатор в ужасе

Глава 35

Губернатор в ужасе

Граф принял начальника сыскной сдержанно, кивнул и указал пальцем на стул. После чего вынул из кармана часы, открыл и сказал, чуть пожевав губами:

– Если можно, господин полковник, то покороче. – Он постучал ногтем по циферблату, давая понять, что времени у него совсем мало. Затем, не закрывая, положил часы перед собой. Это должно было, по всей видимости, напоминать о скоротечности жизни, тем более такой замечательной, как жизнь его превосходительства. – Итак, я вас слушаю! Надеюсь, вы пришли сообщить о некоторых успехах на ниве розыска?

– Я пришел к вам, ваше превосходительство…

– Послушайте, Фома Фомич, – прервал его губернатор, которому вдруг под хвост попала либеральная шлея, – давайте обойдемся без официоза. Обращайтесь ко мне «Иван Аркадьевич», так будет проще и для вас, и для меня. Продолжайте.

– Я пришел к вам, Иван Аркадьевич, с просьбой.

– Вот как. И что же это за просьба?

– Расследование, которое я сейчас провожу, зашло в тупик…

После этих слов начальника сыскной уголки губ Ивана Аркадьевича вздрогнули и поднялись вверх, слегка, но этого было достаточно, чтобы придать его лицу ехидное выражение.

– Расследование зашло в тупик, – повторил вслед за фон Шпинне губернатор. Он даже не пытался скрыть, что это доставляет ему удовольствие. Разумеется, не то, что расследование зашло в тупик, это как раз было для его превосходительства неприятным, а то, что в тупике оказался этот столичный выскочка, немчура поганая – фон Шпинне.

Надо заметить, отношение губернатора к людям всегда колебалось от полного обожания до полного же неприятия одного и того же человека. Его превосходительство сначала любил безмерно, потом ненавидел, затем снова любил, и это могло происходить по нескольку раз на дню. Да какое там на дню – для того чтобы кого-то полюбить, потом возненавидеть, потом снова полюбить, графу иногда требовалось не больше пятнадцати минут.

– И что же вы предлагаете, полковник? Мне самому заняться этим расследованием?

– Что вы, Иван Аркадьевич, я далек от этой мысли. Боюсь, если вы займетесь сыском, полиция останется без хлеба.

– Почему?

– С преступностью будет покончено раз и навсегда!

– Раз и навсегда… – Губернатор фальшиво рассмеялся, пытаясь скрыть за этим смехом свою растерянность. «Слова фон Шпинне… Что это – лесть или же завуалированное под лесть утверждение, что он – граф Можайский – дурак? Конечно же лесть! – решил губернатор, глядя в глаза начальника сыскной. – Они мне все льстят, и этот тоже недалеко ушел. Строит тут из себя…» – Ну, так в чем же заключается ваша просьба?

– Моя просьба заключается в том, ваше превосходительство, чтобы вы позволили мне допросить Елену Павловну…

Улыбка, которая, казалось, навсегда прилипла к лицу графа, вначале застыла, потом, как дно высохшего пруда, пошла мелкой трещинкой. Он дернул щекой, и она осыпалась.

– Допросить мою жену? – Зевс, обратись к нему кто-нибудь с подобной просьбой, и тот, наверное, произнес это ласковее.

– Да, – просто ответил фон Шпинне, как будто речь шла не о жене Зевса, могущественной Гере, а, скажем, о его кухарке.

– Полковник, мне кажется, вы не знаете, что делать? Бродите впотьмах, вам там мерещится всякое, наверное, сны дурные видите? Ко мне не так давно доктор Викентьев заходил, капли от нервов прописал. Пью эти капли, знаете ли. И что удивительно, помогают. Я не особо врачам доверяюсь, а здесь вот доверился и не жалею. У вас, кстати, как с нервами? – Все это было сказано фальшиво-заботливым тоном.

– С нервами у меня все в порядке.

– Все в порядке? – И сразу крик: – Какой черт в порядке! При чем здесь моя жена?! Уж не думаете ли вы, что это она все организовала?

– Кто может знать…

– Объяснитесь! – Губернатор побагровел, оттянул ворот своего шитого золотом мундира. – И предупреждаю вас, полковник, если это шутка, то обещаю, вам не поздоровится! Я использую все свое влияние, чтобы…

– Да полно вам, Иван Аркадьевич, – довольно бесцеремонно прервал графа Фома Фомич, – до шуток ли нам теперь, вот взгляните! – Он поставил на колени принесенный портфель, открыл и вынул оттуда черную кружевную перчатку. – Узнаёте?

Дрожащей рукой губернатор потянулся через стол, взял перчатку; он даже не разглядывал, так она ему была знакома.

– Да, это перчатка Елены Павловны, но откуда она у вас? И запах ее духов…

– Перчатка пахнет духами Елены Павловны? – мягко перебил губернатора начальник сыскной.

– Да, это ее духи, – проговорил слабым голосом граф.

– А почему вы в этом так уверены?

– Я их сам ей подарил…

– А где вы их купили?

– В Санкт-Петербурге, в последнюю свою поездку. Полковник, достаточно о духах, скажите, откуда у вас эта перчатка?

– Если позволите, по порядку. На Торфяной улице есть несколько домов, принадлежащих, вы, наверное, знаете, купцу Пядникову. В одном из этих домов…

– Вы там ее нашли? – Губернатор расстегнул крючок и верхнюю пуговицу мундира, ему явно не хватало воздуха. – Отвечайте, полковник, вы там ее нашли?

– Минуточку терпения, ваше превосходительство, ведь я затем и пришел, чтобы все без утайки вам рассказать. Но если позволите, все по порядку.

– Хорошо, я слушаю.

– Так вот, в одном из этих домов несколько дней назад было совершенно убийство. Для подобных мест это, увы, не редкость. Убитый – некто Подкорытин…

– Подкорытин? Полковник, какой Подкорытин, какое отношение ко всему этому имеет моя жена?

– Темная личность, без определенных занятий. Квартирная хозяйка, тоже, надо заметить, штучка, уверяет, что нанимался на работу поденщиком. За квартиру в последнее время не вносил, из чего можно сделать вывод, что нуждался в деньгах…

– И что? – воскликнул снова начинающий терять терпение граф.

– Эта перчатка была обнаружена под его трупом! – быстро закончил фон Шпинне и, воспользовавшись тем, что губернатор находился в некотором оцепенении, добавил: – Жара, сами понимаете, вонь, но запах духов на удивление сохранился.

– Фу, какая гадость! – Граф бросил перчатку на пол, брезгливо посмотрел на свои раскрытые ладони и костяшкой указательного пальца нажал на вмонтированную в стол кнопку электрического звонка. Явился секретарь.

– Воды! – с истерическими нотками в голосе приказал граф.

– Простите, ваше превосходительство, какой воды?

– Руки вымыть! И еще, голубчик, заберите это и сожгите в печи! – Он указал в сторону лежащей на полу перчатки.

– Перчатку Елены Павловны?

– Вы откуда знаете, что это перчатка Елены Павловны? – оторопел граф.

– Видел у нее…

– Это хорошо, что у вас такая замечательная память… это хорошо, значит, вы не забудете ее сжечь.

– Э, нет, – вмешался Фома Фомич. – Это улика, ее уничтожать нельзя! – Он наклонился, подобрал перчатку и, не обращая внимания на перекошенное от омерзения лицо губернатора, спрятал в портфель.

– Несите, черт возьми, воду! – досадливо крикнул на своего застывшего в нерешительности секретаря граф.