Он мыл руки здесь, в кабинете, на глазах у фон Шпинне. Мыл с остервенением человека, одержимого модным, завезенным, как и все модное из Европы, гигиеническим бесом. Брызги мыльной воды летели повсюду, на паркет, на самого графа, на сливавшего ему из кувшина секретаря.

– Полотенце, где полотенце? – Губернатор держал руки над тазом, с пальцев стекала вода. – Все вот у вас так, живее несите полотенце!

Секретарь кинулся к двери, поскользнулся на мокром полу, упал на живот, издав при этом квакающий звук. Со стороны это выглядело очень смешно, но никто не смеялся.

– Не надо полотенца! – махнул рукой граф и принялся из кармана брюк двумя пальцами вытаскивать носовой платок. – Отчего вы не встаете? – спросил он у крестообразно лежащего на полу секретаря.

– Мне совестно, – пропищал Клюев.

– Ах, оставьте это, поднимайтесь. Уберите здесь все и на сегодня можете быть свободны…

Вытерев насухо руки, губернатор сел за стол. Пока сконфуженный секретарь убирал, и фон Шпинне, и граф молчали. Но лишь Клюев скрылся за дверью, граф, очевидно, уже давно душимый этим возражением, получил возможность выкрикнуть его:

– Это какая-то ошибка! Перчатка, я уверен в этом, оказалась там совершенно случайно! Как, вы говорите, фамилия убитого?

– Подкорытин.

– Боже мой, какая страшная фамилия…

– Вы знаете его?

– Помилуйте, полковник!

– Прошу прощения.

– Скажите, бога ради, что, – он встал из-за стола и принялся ходить по кабинету, – что Елена Павловна могла делать на Торфяной улице в комнате какого-то Подкорытина? – Он хлопнул себя руками по ляжкам.

– Не разумнее было бы спросить об этом саму Елену Павловну? – незаметно тянул одеяло на себя фон Шпинне.

– Ну, не знаю… что она на это может ответить, станет запираться…

Последние слова губернатора насторожили Фому Фомича. Он понял, есть еще что-то, о чем граф умалчивает, и полковник осторожно спросил:

– Значит, вы допускаете, что Елена Павловна могла посещать Торфяную улицу?

– Ни в коем случае я этого не допускаю! – отрезал граф.

– Но эти ваши слова «станет запираться». Зачем ей запираться?

– Ну, оговорился, полковник, оговорился! Меня удивляет ваша способность за все цепляться, просто репейник какой-то. Вас, кстати, никогда не называли репейником?

– Нет.

– Даже если предположить, что она там была, во что я не верю, доказательств нет. Перчатка, что перчатка – тьфу, и все. Мало ли, как она туда попала. Может быть, этот Подкорытин… Я правильно сказал? Может, этот Подкорытин просто украл перчатку или, еще проще, где-нибудь нашел…

– Однако перчатка, ваше превосходительство, это, к сожалению, еще не все.

– Еще не все? – Граф вздохнул и как-то обмяк. – Вы, кажется, намерены меня сегодня доконать. Что там у вас, «еще не все»?

Фома Фомич снова взял в руки портфель. Губернатор не сводил глаз с этого кожаного ящика Пандоры. Что еще хранится в его чреве? По взгляду, затравленному, с дрожащими зрачками, нетрудно было догадаться – его превосходительство боится.

– В комнате Подкорытина, там, где нами была обнаружена эта перчатка, – фон Шпинне, как бы в насмешку, вынул ее из портфеля и показал графу, – мы обнаружили еще один странный, очень странный предмет…

– Полковник, не тяните, вы разве не видите, в каком я, черт возьми, состоянии? Раньше я много слышал о так называемой полицейской безжалостности. Скажу честно, не верил этим россказням, не верил! А теперь начинаю понимать, что ошибался. Полицейские действительно безжалостны, маркиз де Сад просто гимназист в сравнении с вами. Вы когда-нибудь читали маркиза де Сада?

– Нет, ваше превосходительство, я стараюсь избегать такой литературы. Считаю, лучше прослыть безжалостным, чем извращенным. – Сказав это, Фома Фомич запустил руку в портфель и вынул оттуда «икону».

– Что это? – воскликнул губернатор.

– Если говорить откровенно, я не могу найти этому название. Возможно, это сможете вы, Иван Аркадьевич. – Фон Шпинне протянул графу кипарисовую доску.

– Похоже на икону. – Иван Аркадьевич взял доску обеими руками и, поскольку начальник сыскной подал ее изображением вниз, перевернул. – Ну, так и есть, икона! – Он поднял недоуменные глаза на фон Шпинне, всем своим видом показывая, что не понимает, при чем здесь образ.

– Это не икона. – отрицательно замотал головой Фома Фомич.

– А что?

– Вам нужно повнимательнее всмотреться.

– Что вы хотите, чтобы я здесь увидел?

– Самого себя.

– Полковник, вы все же издеваетесь надо мной! – Уже в который раз за время разговора губернатор был на краю нервного срыва; еще шаг – и он в дремучей чаще необдуманных слов, выходящих за рамки приличий поступков. Но шага этого он не делал, что-то мешало. Возможно, он чувствовал – самое интересное впереди и не стоит по пустякам растрачивать силы.

– Ничуть, – ответил фон Шпинне. – Вы посмотрите, посмотрите!

Губернатор, как бы делая одолжение начальнику сыскной, опустил глаза на лежащую перед ним доску.

– Ну… – И осекся. Наклонился ниже, поцарапал ногтем изображенное на кипарисовой доске лицо, медленно поднял голову и, глупо улыбаясь, проговорил: – Это я!

– Да, ваше превосходительство, это вы. Вернее, только ваше лицо, остальное – чужое.

– Но как, как оно здесь оказалось? Почему? – Последнее произнесенное губернатором слово больше походило на стон.

– Это, – Фома Фомич коснулся кипарисовой доски рукой, – на самом деле икона святого Пантелеймона, кто-то замазал лик мученика и поверх вписал ваше лицо…

– Зачем? Зачем, черт возьми, этот «кто-то» сделал подобное? Не понимаю! Это для меня непостижимо!

– А для меня постижимо, – без всякого смущения заявил фон Шпинне.

– Да? Ну, что же вы, просветите и меня.

– Охотно, за этим я, собственно, и пришел. Вы, надеюсь, помните, что прокричал напавший на вас Савотеев?

– Хотел бы забыть, да не могу. Он прокричал: «Уступи место, самозванец!». Я до сих пор не возьму в толк, какое место и кому должен уступить…

– Вы этого не понимаете и сейчас? – спросил Фома Фомич, переводя взгляд с лица губернатора на кипарисовую доску и обратно, тем самым как бы направляя ход его мыслей. Губернатор был все же старым человеком, его мозг работал не так продуктивно, как прежде, в молодые и зрелые годы, но тем не менее он понял.

– Вы хотите сказать, что я… – Губернатор на мгновение закрыл глаза и тряхнул головой. – Нет-нет, Савотеев требовал от меня, чтобы я уступил вот это место? – Граф ткнул пальцем в кипарисовую доску, ткнул очень сильно. Доска поехала по столу, а сам граф ушиб палец, охнул и прикусил его. – Это место? – прокричал он, не вынимая палец изо рта.

Не говоря ни слова, фон Шпинне кивнул.

– Так. И вы говорите, что в той комнате, где обнаружена эта… эта вещь, – губернатор протянул руку к псевдоиконе, но, не коснувшись, отдернул, – обнаружили также перчатку, принадлежащую моей жене?

– Я это утверждаю.

– Полковник, давайте говорить честно. Вы подозреваете мою жену в том, что это она организовала нападение на меня?

– Ваше превосходительство, об этом еще рано говорить, прежде нужно побеседовать с Еленой Павловной. Кто знает, возможно, она рассеет все подозрения или они рассеются сами собой.

– Возможно, рассеются… а вдруг нет, вдруг нет? – Губернатор мрачно задумался. Он уже давным-давно забыл о времени, о лежащих на столе часах с открытой крышкой, о неотложных и важных делах, которых у него, возможно, и не было. – Знаете, Фома Фомич, я вам должен кое в чем сознаться. Вернее, не сознаться, «сознаться» звучит как-то уж очень, очень… в общем, я хочу кое-что вам рассказать. Рассказать то, что произошло в начале того дня…

– Какого дня?

– Того дня, – граф вымученно улыбнулся, – когда на меня напали. Так вот, то, что случилось в тот день, – я считал это неважным. Нет, не то чтобы вовсе неважным, напротив, очень важным, но важным только для меня и моей жены Елены Павловны. Теперь же понимаю, что должен рассказать об этом вам. Но хочу сразу же предупредить. Этот рассказ затрагивает интимную сторону нашей с Еленой Павловной жизни, и поэтому надеюсь, что все останется между нами.

– Даю вам честное слово дворянина.

Губернатор рассказал Фоме Фомичу о письме без подписи, которое, как мы помним, получил за несколько дней до того, когда с ним случилась неприятность, названная впоследствии падкими до сенсаций газетчиками нападением. Его превосходительство говорил тихо, как на исповеди. Фон Шпинне внимательно слушал, не задавая вопросов и лишь изредка кивая.

– Жаль, что вы, Иван Аркадьевич, уничтожили это письмо, очень жаль, – проговорил начальник сыскной, лишь только губернатор закончил свой рассказ.

– Но что оно могло дать нам, это письмо?

– О, многое! Мы бы постарались установить автора.

– Как? – вяло поинтересовался граф.

– По почерку.

– Сличать почерк в письме с образцами почерков всего Татаяра?

– Нет, – улыбнулся подобной перспективе Фома Фомич. – Такую колоссальную работу нам вряд ли бы пришлось проделать. Человек, написавший вам письмо, скорее всего, находится в пределах этого здания и может быть кем угодно…

– Например?

– Например, – фон Шпинне понизил голос до мистического шепота, – например, ваш секретарь, господин Клюев.

– Клюев, вы думаете? – И тут же отмахнулся: – О чем вы говорите, какой Клюев, уж кого-кого, а его почерк я хорошо знаю!

– Но вы забываете о том, что почерк можно изменить, даже подделать.