– Теперь же… – Иван Аркадьевич продолжил, – идите и делайте то, что следует, я вам даю карт-бланш.

Глава 37 Что не давало покоя Щербатову

Глава 37

Что не давало покоя Щербатову

История о поваре Усове, который наточил ложку и подложил во время обеда своему хозяину помещику Дубову, в буквальном смысле лишила краеведа сна. Он считал себя знатоком всего, что когда-либо случалось в губернии. Познания его корнями своими уходили в такое дремучее прошлое, в такие мхом поросшие века, что некоторые диву давались – откуда он это все знает? И как могла его голова, надо заметить, весьма скромных размеров, вместить такую уйму дат, имен, географических названий и прочего исторического хлама?

Но как бы ни были обширны его познания, отыскалось-таки то, чего Щербатов не знал, – история с помещиком Дубовым. И какая история! Как же могло по всем меркам незаурядное событие пройти мимо алчущего внимания краеведа? Если ему неизвестно, значит, и не было ничего подобного. Старик предпринял попытку таким образом успокоиться. Однако червяк сомнения, вылупившийся из зернышка, не давал отставному коллежскому асессору покоя. Ежесекундно вгрызаясь в уже немолодые и насквозь хворые внутренности, червяк так возрос и окреп, что в конце концов заставил историка пойти по архивам.

Хотя «пойти по архивам» – это очень громко сказано, ибо в Татаяре был один архив, куда свозили все ненужные, но на всякий случай сохраняемые бумаги. Несколько недель краевед, слюнявя палец, перелистывал пожелтевшие от времени и слежавшиеся от долгого пребывания под спудом губернские, земские и судебные архивные документы. И точно, нашел! Нашел письмо, датированное 1855 годом, в котором капитан-исправник доводил до сведения начальника губернской канцелярии подробности инцидента, имевшего место в деревне Костры, названной в письме Большими Кострами.

– Вот оно, значит, как на самом-то деле было! – проговорил вслух Щербатов после того, как дочитал письмо до конца. Проговорил, наверное, очень громко, потому что архивариус (такой же пожелтевший и слежавшийся, как и те бумаги, к которым он был приставлен) вздрогнул. Пенсне соскочило с пыльного носа и повисло на грязном зеленом шнурке. Глядя близорукими глазами, архивариус впустую ловил его и никак не мог поймать. Наконец это ему удалось.

– Что-нибудь отыскали, Павел Нилыч? – Голос у архивариуса оказался густым, басовитым и так не соответствовал его наружности, что казался ему не принадлежащим. Хотелось заглянуть старику за спину, а кто это там говорит.

– Представьте себе, отыскал! – радостно ответил Щербатов и, перенеся стул, принялся рассказывать костровскую историю. И, как часто случается с людьми увлеченными, напрочь забыл о своем слушателе. Вспомнил о нем лишь на середине рассказа и то только потому, что архивный житель стал издавать звуки, похожие на храп.

Отставной коллежский асессор был этим оскорблен. Ушел не прощаясь, при этом сильно хлопнул дверью. Архивариус от хлопка проснулся, поводил мутными глазами из стороны в сторону, сказал короткое «А?», как бы кого-то переспрашивая, но, убедившись, что никого нет, снова уснул.

Выйдя на улицу, Щербатов успокоился. Радость обретения истины снова вернула его в благостное состояние, в котором он и пребывал до конца дня.

Губернский город, каким бы большим он ни был, все равно остается маленьким. Слухи о том, что отставной коллежский асессор всем рассказывает какую-то историю о поваре Усове и помещике Дубове, просто не могли не дойти до сыскной полиции, и они дошли до нее.

Когда чиновник особых поручений с горем пополам добрался до пряничного домика Щербатова и объявил о цели своего визита, радости старика не было предела. Впрочем, стоит заметить, что если бы Кочкин в силу каких-нибудь причин замешкался с объявлением цели своего визита, старик все равно был бы ему рад.

– Вы знаете, господин Кочкин, я уже было отчаялся встретить заинтересованного человека, – частил отставной коллежский асессор, угощая гостя по случаю жары смородиновым квасом. – Всем наплевать на губернскую историю с высокой колокольни! Наплевать, наплевать, и не возражайте мне!

А Кочкин и не возражал. Несколько подустав от крутизны Бирюковской улицы, он сидел за столом, понуря голову.

– А вот вы интересуетесь, – продолжал тем временем старик, – и меня это радует. Значит, есть еще в наших палестинах люди неравнодушные, вы тому ярчайший пример…

Чиновник особых поручений попытался было возразить, что интерес его сугубо служебный, но старик не хотел слушать.

– Забыть историю – это, знаете ли… Это, знаете ли, скверно, очень скверно! Забывая историю, мы обрекаем или даже приговариваем себя – что печально, не только себя, а все последующие поколения, – к ее повторению, и, возможно, в самом худшем варианте. Ведь забывая историю, мы лишаем себя возможности учиться на ошибках предков.

Щербатов был доведен равнодушием окружающих людей до такой крайней степени словоохотливости, которая обычно наступает после долгого и, самое главное, запретительного молчания. Его не нужно было ни о чем спрашивать, он точно ясновидящий предвосхищал вопросы.

– Скажу вам честно, эта история с обрезанным языком, случившаяся в деревне Костры, лишила меня сна, словно кто-то запал в меня вставил. И вот он тлеет, тлеет… Пришлось, знаете ли, покопаться, порыться в архивах. Тысячи ценнейших документов, условия хранения ужасные… Так, о чем это я? Ах да, и усердие мое было вознаграждено, я нашел документ, проливающий свет на эту историю. Как оказалось, не было никакого суда над поваром Усовым, а помещик Дубов не обрезал себе языка…

– И заточенной ложки тоже не было? – вклинился с вопросом Кочкин.

– А вот заточенная ложка была, но обо всем по порядку. Когда Усов узнал, что зазноба его обесчещена, он, чтобы отомстить барину, наточил ложку. Но перед тем как подсунуть ее Дубову, рассказал об этом, дурак, своей невесте. Невеста же, как пишет капитан-исправник, письмо которого я отыскал в губернском архиве, предупредила своего барина, что жених ее, Усов, готовит против Дубова злодеяние! – Щербатов округлил глаза и тыльной стороной правой руки дал леща по ладони левой. – А барин, помещик Дубов, узнав обо всем этом, разыграл целую мистерию.

– Какую мистерию? – не удержался от вопроса Кочкин.

– А вот послушайте какую. В день так называемого отмщения парадно одетый Дубов вышел к обеду. Как ни в чем не бывало взял острую ложку, точно в неведении, и давай суп есть. Сунул ее себе в рот, охнул или ахнул и, представьте, выплюнул на стол язык. А тут эта девка подлая, невеста Усова, откуда ни возьмись. Я полагаю, все заранее оговорено было. Выскочила, давай причитать и рассказывать, что ложку Усов наточил, чтобы барина-батюшку со свету свести. Ну, Усова, ясное дело, под арест. Стали с этим делом разбираться. Перво-наперво освидетельствовали самого Дубова. Он поначалу упирался, не допускал к себе доктора, и понятно почему, язык-то у него целым оказался!

– Как же так? – удивился Меркурий Фролыч.

– А вот так! Капитан-исправник учинил следствие, и выяснилось, что перед тем, как выйти к обеду, барин приказал своему человеку отрезать у живой свиньи кусочек языка. Сунул его себе в рот, и за стол. Ну, а дальше известно, что произошло. Вот история-то какая! Чистый Шекспир! Да, и еще у капитан-исправника сомнения возникли, точно ли Усов наточил ложку, а не сам ли барин приказал? Был допрошен кузнец…

– И что кузнец?

– Кузнец ни в какую, ложку не точил, и все тут! Крепостной, что с него взять, он во власти барина.

– Странно, отчего невеста Усова продала барину жениха своего?

– Да кто же его разберет, жестокосердие бабское? Поди загляни к ним в душу! Хотя не могу не высказать сомнения. А точил ли ложку Усов и точно ли он замышлял против помещика Дубова? Мысль моя, господин Кочкин, еще дальше пошла.

Видя интерес Кочкина к своим предположениям, Щербатов замолчал, выждал какое-то время, потирая себя по щекам, и только после этого продолжил:

– А изъявлял ли Усов желание обзавестись женой, не было ли это все подстроено?

– Вы так думаете?

– Мне кажется, что там, в деревне Костры, тридцать четыре года назад произошла… – Щербатов вдруг запнулся, судя по блеску глаз можно было предположить, что в голову ему пришла какая-то интересная мысль. – Хотя Усов мог изъявить желание, мог, только вот невеста… А интересно, у Дубова были дочери?

– Этого я, увы, не знаю, но мысль ваша мне представляется занятной. Да и в самом деле, не мог же весь этот сыр-бор из-за крепостной девки произойти? Но не кажется вам, Пал Нилыч, что уж больно все мудрено? – Кочкин обращался к отставному коллежскому асессору как к коллеге.

– Нисколько! Конечно, мы не знаем, давал Дубов распоряжение точить ложку или нет, но то, что он распорядился живой свинье язык отрезать, а потом, эка мерзость, у себя во рту его спрятал, это мы знаем. И если подобное могло прийти ему в голову, то почему не могло прийти и ложку наточить? Выйти к обеду с только что отрезанным свиным языком во рту, это, знаете ли… После подобных экзерциций начинаешь себя спрашивать: Дубов – человек ли он?

– Вы сомневаетесь?

– Сомневаюсь! Ведь одно дело – быть на человека похожим, и совсем другое дело – быть человеком! Обличья-то – они у всех человечьи, а вот кто там внутри под кожей живет, того так просто не рассмотреть, он в делах свою личину кажет. И вот я спрашиваю себя, станет ли человек себе в рот только что отрезанный свиной язык толкать? И сам же отвечаю: не станет! А если, предположим, станет, то и не человек это вовсе!