– Если письмо, полученное мною, было написано измененным почерком, то какие у нас с вами шансы определить писавшего, я говорю в том смысле, если бы письмо сохранилось?

– У нас с вами действительно нет никаких шансов, но они есть у специалиста-графолога. Определить, кто писал то или иное письмо, для него не составит никакого труда, даже если это написано левой рукой.

– Как вы полагаете, оно может быть связано с нападением?

– С нападением может быть связано что угодно, в том числе и это письмо, – уклончиво ответил фон Шпинне. – Письмо это очень важно, но я должен вернуть вас, Иван Аркадьевич, к началу нашего разговора, к моей просьбе…

– Какой просьбе?

– Позвольте мне побеседовать с Еленой Павловной.

Губернатор задумался. Он думал долго и мучительно, лицо его то и дело искажали гримасы, будто бы невидимые руки мяли и скручивали кожу лба и щек. На графа было больно смотреть. Наконец губернатор вздохнул и, прихлопнув ладонью по столу, сказал:

– Хорошо, поговорите с ней, но у меня одно условие: содержание разговора с Еленой Павловной вы передадите мне слово в слово. И еще: этот разговор должен происходить без свидетелей и без протокола! – Иван Аркадьевич развел руками, как бы давая понять начальнику сыскной, что в противном случае будет против этой беседы.

– И еще… – пряча в портфель кипарисовую доску, сказал фон Шпинне.

– Это еще не все? – Губернатор округлил глаза.

– Нет, ваше превосходительство, у меня вопрос.

– Задавайте.

– Ваша жена, Елена Павловна, часто посещает могилу покойного мужа?

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Мы нашли кучера, который показал, что за день до убийства Подкорытина подвозил на Торфяную к дому Пядникова женщину в черном платье, лицо под вуалью, а в руках букет бумажных хризантем. И он, этот кучер, предъявил нам черную ажурную перчатку, которую эта женщина обронила у него в пролетке…

– Погодите, но ведь вы говорили, что нашли перчатку на месте убийства?

– Да, но это была первая перчатка, а та, о которой я вам говорю, вторая! – В подтверждение своих слов начальник сыскной откинул клапан еще не застегнутого портфеля и показал графу обе перчатки. – Вот!

– Это… Ну, кучер… Когда он, в какой день… – Мысли графа путались, он не мог сформулировать вопрос, однако фон Шпинне понял, что тот хотел спросить.

– В какой день кучер подвозил на Торфяную женщину в черном?

– Да, – выдавил из себя губернатор.

– Это было… – Начальник сыскной назвал дату и предположительное время.

– В этот день Елена Павловна ездила на кладбище, и именно с букетом бумажных хризантем. Ее покойный муж очень любил эти цветы, по крайней мере, она мне так говорила… Получается, что она поехала не на кладбище, а… Хорошо, полковник, я сейчас плохо соображаю, вы уж меня извините. Поступайте так, как мы с вами условились.

Глава 36 Беседа фон Шпинне с графиней Можайской

Глава 36

Беседа фон Шпинне с графиней Можайской

Чего меньше всего ожидала Елена Павловна, так это беседы с начальником сыскной полиции. Когда вечером на ее половину поднялся Иван Аркадьевич и сказал, что завтра в четверть двенадцатого с ней желает говорить Фома Фомич фон Шпинне, она предавалась приличествующему для знатной дамы занятию: решала, что ей в конце концов такое сделать, какой подвиг совершить, чтобы раз и навсегда убить скуку. Скука живет во всех углах, во всех закоулках этого ненавистного дома. Здесь все, решительно все пропитано скукой, начиная от стоящего у входа угрюмого жандарма (после нападения поставили), от которого даже в жару пахнет влажной конской попоной, и заканчивая венчающим конек дома просечным флюгером – прокопченным, трубящим в дудку герольдом. Скука, от нее ведь так устаешь!

– А кто это, фон Шпинне? – спросила у мужа удивленная Елена Павловна.

– Господин фон Шпинне – это начальник губернской сыскной полиции, – ответил граф, и скука тотчас же отступила.

– А что ему нужно? – Елена Павловна смотрела на мужа ясными чистыми глазами. Ни тени смущения или страха. Нет, не такой реакции ожидал губернатор от своей жены, направляясь сюда. Он ожидал, надеялся на испуг и был сильно разочарован. Не то чтобы испуга, даже маленького волнения не угадывалось в поведении Елены Павловны. Она или превосходно владела собой, или на самом деле ничуть не страшилась предстоящей встречи с полицейским. – Что ему нужно? – повторила графиня свой вопрос.

– У него к вам небольшой разговор.

– Небольшой разговор? Как мило! Вы не находите, что это по меньшей мере глупо – разговаривать с человеком, которого никогда не видел?

– Глупо? Может быть, вы и правы. Но тем не менее я настаиваю, вам придется поговорить с начальником сыскной и ответить на все вопросы, которые он задаст…

– Вы мне приказываете?

– Понимайте это как вам будет угодно! – Его превосходительство развернулся на каблуках и ушел. Ни одного лишнего движения, спина прямая, так уходят настоящие мужчины, уверенные в себе и своей правоте. Мужчины, которым было еще что сказать, но они не сказали.

Графиня Можайская, как мы упоминали ранее, была очень красивой женщиной, но кроме красоты, неизвестно по какой причине, природа одарила ее еще и умом. Да, да! Но оговоримся, это был специфический ум, сугубо женский. Поэтому-то остаток вечера после ухода мужа она посвятила не поискам ответа на вопрос, что же нужно от нее начальнику сыскной, а фантазиям на тему, как может выглядеть человек, носящий фамилию фон Шпинне. Сколько она ни старалась (а она очень старалась), начальник сыскной в ее воображении не желал выглядеть по-человечески. В голову лезла всякая восьминогая шерстистая дрянь, да так назойливо, что пробило уже половину первого ночи, а сон все не шел к графине. Пришлось встать и принять успокоительные капли. Горечь во рту какое-то время напоминала о выпитом лекарстве. Затем мысли, точно прибывающий на станцию поезд, замедлили свой ход и остановились. Было слышно, как мерно и успокоенно бьется сердце – тук, тук, тук. Елена Павловна уснула.

* * *

– Господин фон Шпинне! – доложила горничная. Елена Павловна, несколько театрально сидящая на софе и готовящаяся к встрече с начальником сыскной, внимательно посмотрела на служанку с целью выяснить по выражению ее лица, так ли страшен фон Шпинне, как графине представлялось это вчера. По-деревенски простоватое, впрочем, не без лукавства, лицо горничной выражало все, что может выражать девичье лицо при встрече с незнакомым человеком: заинтересованность, любопытство (как же без него), ну и, конечно, удивление. Одним словом, горничная отреагировала на фон Шпинне обычно. Графиня в доли секунды поняла это и приказала служанке:

– Проси!

Мы, увы, не знаем, был ли у графини на душе какой-нибудь грешок уголовного характера, но сердце ее буквально замерло после того, как она услыхала за дверью гостиной быстрые уверенные шаги. Позолоченная ручка плавно опустилась вниз, и в комнату вошел человек в светло-серой пиджачной паре с черным кожаным портфелем в руках. Он скользнул быстрым цепким взглядом по гостиной, остановил его на Елене Павловне и широко улыбнулся (это была самая добросердечная улыбка из тех, что имелись в арсенале начальника сыскной), после чего представился:

– Фон Шпинне! – Снова улыбнулся и извиняющимся тоном добавил: – Фома Фомич.

– Присаживайтесь, господин фон Шпинне, – пригласила графиня, указывая на атласное, голубое с белым кресло, слегка покашливая от внезапно возникшей сухости в горле.

Фома Фомич сел. Портфель поставил на пол, прислонив к лапоподобной ножке кресла.

– Скажу вам честно, господин… э-э-э-э фон Шпинне, – начала графиня, – я не совсем понимаю, о чем мы с вами можем говорить.

Слушая Елену Павловну, начальник сыскной наклонял вперед голову, тем самым давая понять, что сию минуту все объяснит. Но заговорил почему-то, как показалось графине, о пустом. Указывая на ее правую руку, где на безымянном пальце рядом с венчальным кольцом соседствовал перстень с рубином, сказал:

– Какая необычная форма огранки.

– Вы имеете в виду рубин? – спросила она и поиграла камнем на солнце, тот отблагодарил ее сиянием.

– Да, рубин.

– Ну что же в ней необычного? Это достаточно распространенная огранка, голландская роза. Правда, у меня камень выше и острее. Такую огранку обычно заказывали девушки из состоятельных басских семей, поэтому ее второе название – басская роза.

– А почему именно они заказывали такую форму?

– Для самозащиты, ведь подобным перстнем можно нанести противнику серьезные повреждения. – Графиня подняла сжатую в кулак руку и резко опустила: – Вот так!

– Я надеюсь, вы носите этот камень не для самообороны?

– Нет, я получила его по наследству…

– А вам, позвольте полюбопытствовать, не мешает такой острый камень?

– Чем он мне может помешать?

– Да мало ли. Перчатки, к примеру, изорвать.

– Я надеюсь, вы пришли говорить со мной не о рваных перчатках?

– Нет, конечно же нет. Стал бы я беспокоить вас по таким пустякам, – принялся неуклюже оправдываться фон Шпинне.

– Так по каким пустякам вы пришли меня беспокоить?

– Вы знакомы, – Фома Фомич наморщил лоб, «припоминая» то, что никак не мог забыть, – с Марфой Миновной Лесавкиной?

– Нет.

– Госпожа Лесавкина просила вас когда-нибудь о какой-нибудь услуге?

– Вы, наверное, не расслышали меня. Я сказала, что не знакома с ней, – спокойно проговорила Елена Павловна.