– Отчего же, я все прекрасно расслышал. Вы не знакомы с вдовой сахарозаводчика Лесавкина…

– Если я с ней не знакома, как же она может просить меня о какой-то услуге?

– Письмом.

– Письмом?

– А что вас, собственно, удивило? Вы разве не получаете писем с просьбами, жалобами, сплетнями?

– Получаю, но… – Елена Павловна замялась, – никогда не читаю их.

– Так, так… – Фон Шпинне задумался. – Лесавкина утверждает, что направила вам письмо с просьбой, и эта просьба была удовлетворена. В знак благодарности она купила в парфюмерном магазине «Бирото» духи «Импрессио» и передала их вам через секретаря Клюева. Вы получили эти духи?

– Нет.

– Но у вас есть духи «Импрессио»?

– Мне привез их из Санкт-Петербурга его превосходительство!

– Скажите мне, а куда могли подеваться духи, которые вам прислала вдова Лесавкина?

– Возможно, они никуда не девались!

Фома Фомич вопросительно взглянул на губернаторшу:

– Что вы хотите этим сказать?

– Стоят спокойно в кладовой…

– А можно это проверить?

– Если вам будет угодно. – Графиня позвонила в маленький, неизвестно откуда взявшийся у нее в руках колокольчик. На звонок явилась горничная. Елена Павловна велела перерыть все в кладовой: – Ну, в той, для приношений, ты знаешь. И найди там флакон с духами.

– Не надо ничего перерывать, – остановил горничную фон Шпинне. – Коробочка с флаконом, если верить тому, кто эти духи передал, обернута в красную бумагу, на бумаге белая полоска.

– Ты поняла? – спросила Елена Павловна, та кивнула. – Тогда иди!

– Это еще не все. Я хочу предложить вам для опознания один предмет женского туалета. Черная ажурная перчатка. Вы не теряли?

– У меня три десятка пар перчаток, а может быть, и более, нельзя исключать того, что какие-то могут быть потеряны. Однако я не веду им учет, уж извините.

Фома Фомич достал перчатку и предъявил графине. Елене Павловне, и это удивительно, понадобилось несколько больше времени для опознания своей собственной вещи. Впрочем, у фон Шпинне, неотрывно наблюдавшего за графиней, сложилось мнение, что она узнала перчатку сразу, но какое-то время раздумывала, объявлять ее своею или остеречься.

– Ну, так что?

– Это моя, но откуда она у вас?

– Стало быть, вы так и не хватились ее?

– Я уже говорила, что не веду учет! – воскликнула Елена Павловна и, затрудняясь, куда бы деть перчатку, просто уронила на пол. После, как бы невзначай, задела ее ногой и отшвырнула в противоположную от Фомы Фомича сторону.

«Ну и пусть!» – подумал фон Шпинне. Сам же, переведя взгляд на Елену Павловну, сказал:

– А нашли мы ее, вашу перчатку, на месте преступления.

Елена Павловна одарила Фому Фомича недоумевающим взглядом и, как показалось начальнику сыскной, в этом взгляде не было ни капли игры.

– Да, да, на месте преступления, – развел руками полковник, – что собственно и заставило меня прийти к вам. Мне неизвестно, знаете ли вы, но в Татаяре есть такое скверное место, где приличный человек даже средь белого дня не может появиться без риска быть ограбленным, а и того хуже – убитым! Называется это место Торфяная улица. Там когда-то проживали рабочие с торфоразработок. Торф уже давно не добывают, а улица осталась.

Дальше Фома Фомич понес какую-то околесицу, это называлось у него «подпустить туману». Он не упирался взглядом в свою собеседницу, как это принято у некоторых следователей. Напротив, куда он меньше всего смотрел, так это на Елену Павловну. Блуждал взором по гостиной, останавливал его в каком-нибудь неинтересном месте и пристально всматривался. Графиня следила за его взглядом и не понимала, куда он смотрит и зачем. А начальник сыскной уже смотрел в окно с таким видом, точно хотел там увидеть своего старого знакомого. Подавлял приступы зевоты, ерзал на стуле… В общем, всем своим видом выказывал желание поскорее покончить с делами и уйти. Но эти его якобы рассеянность и невнимательность не помешали фон Шпинне заметить, как вздрогнула графиня, как затвердело в маску ее красивое лицо после произнесенных им слов «Торфяная улица». Губернаторша не слушала начальника сыскной. Она думала о чем-то своем, и мысли ее, судя по всему, были нерадостны. Фома Фомич стал между тем хвастаться:

– Вы, Елена Павловна, я это вижу по вашим глазам, по вашему лицу, а я, уж поверьте мне, большой физиономист, стоит мне лишь только раз взглянуть на человека… вот по вашему лицу я читаю, что вы впервые слышите о Торфяной улице. Ведь так?

– На сей раз ваши познания в физиогномике, боюсь, вас подвели. Я слыхала о Торфяной улице. Краем уха.

– Тем проще мне будет объяснить, где мы нашли вашу перчатку, – обрадовался фон Шпинне.

– Вы меня неправильно поняли. Я всего лишь слыхала о Торфяной улице, а вот где она находится, мне, к счастью, неведомо.

– Означает ли это, что вы не желаете знать, где была обнаружена ваша перчатка?

– Ну… – У Елены Павловны, как и у всякой красивой женщины, когда она думает, на лбу пролегла одна неглубокая морщина, да и та при ближайшем рассмотрении оказалась всего лишь игрой света и тени. – Это даже интересно, рассказывайте. Хотя, – Елена Павловна часто-часто захлопала ресницами, – я не понимаю, какое это может иметь отношение ко мне?

– И я этого, увы, не понимаю. И никто не понимает! – стал заверять графиню во всеобщей непонятливости Фома Фомич. – И это повод разобраться в происходящем. Я, когда впервые узнал, что эта перчатка принадлежит вам… «Как? – сказал я сам себе. – Этого не может быть, это какая-то чудовищная ошибка! Вот побеседую с Еленой Павловной, и все станет на свои места…»

Наговорив еще кучу утомительных слов, фон Шпинне, наконец, вернулся к предмету разговора:

– Торфяная улица, о которой вы слыхали, место, конечно же, жуткое. Однако там, на Торфяной, есть несколько доходных домов, принадлежащих купцу Пядникову. В одном из этих страшных домов у квартирной хозяйки Ниговеловой не так давно был убит постоялец. Личность темная, фамилия не то Подкорягин, не то Подкорытин… словом, мелкий человечишко, черная косточка. Вы хотите знать, к чему я вам это все рассказываю? Извольте! Перчатка, вот та, которую вы узнали как свою, была обнаружена на месте убийства вышеупомянутого Подкорытина…

– А я-то здесь при чем? – воскликнула графиня.

– Да, разумеется, вы, уважаемая Елена Павловна, ни при чем. Но дело, благодаря этой самой перчатке, вашей перчатке, оборачивается так, что вы попадаете под подозрение…

– Какое подозрение?

– Под подозрение в убийстве этого самого Подкорытина! Смешно. Однако дело оборачивается так…

– Но…

– Так получается. Стало быть, вы утверждаете, что никогда на Торфяной не были?

– Да, я это утверждаю!

– Вот служба-то у нас, не приведи господи, и почему я не сделался кавалеристом? А ведь предлагали, много раз предлагали. Сейчас бы горя не знал, вышел бы в отставку, сидел бы где-нибудь на хуторе Малом и ел бы вареники с вишнями, – стал сокрушаться Фома Фомич, и тут же новый вопрос: – А вот фамилия Подкорытин или Подкорягин вам ни о чем не говорит, может быть, слышали раньше?

– Нет.

– Может быть, вам что-нибудь скажет фамилия Агафонов?

Напряжение, которое уже начало оставлять Елену Павловну, снова вернулось, и это не ускользнуло от будто бы рассеянного взгляда начальника сыскной.

– Вас, должно быть, удивляет, что я спрашиваю о каком-то Агафонове, но тут ведь в чем закавыка… Агафонов и есть тот самый убиенный Подкорытин. Вернее, никакой он не Агафонов, но все считали его Агафоновым.

Графиня побледнела необычайно. Она порывисто встала и, касаясь своего алебастрового лба, сказала:

– Прошу извинить, господин фон Шпинне, в последнее время меня мучают мигрени и, должно быть, когда-нибудь убьют. Что же касаемо фамилии Агафонов, то я слышу ее впервые…

Со словами «Вас проводят» скорым шагом, точно опасаясь еще каких расспросов, Елена Павловна покинула гостиную. Начальник сыскной несколько мгновений сидел в раздумьях, затем подобрал перчатку, хмыкнул недостаточно хорошей уборке и тоже вышел.

За дверью гостиной фон Шпинне был пленен губернатором. Как оказалось, в продолжение всего разговора начальника сыскной с Еленой Павловной граф ожидал Фому Фомича за дверью. Возможно, подслушивал.

– Ну, что скажете, полковник?

– Боюсь, пока ничего.

– Как же так? Я ведь рассчитывал, что эта беседа все прояснит!

– Увы, ваше превосходительство, увы…

– Ну, хоть какими-то впечатлениями от беседы вы можете со мной поделиться?

– Могу; ваша жена, Иван Аркадьевич, вы уж извините меня за прямоту, или ни при чем, или хитра как черт!

Было большим риском со стороны начальника сыскной говорить подобные слова губернатору, однако Фома Фомич знал, что делает. Граф после его слов интенсивно закивал и жарким шепотом проговорил:

– Именно хитра, именно. – Он прошелся из стороны в сторону. – Что вы намереваетесь предпринять?

– Негласный надзор.

– За Еленой Павловной?

– Да, за ней. Но с другой стороны… в наших силах все прекратить, остановить расследование…

– Ни в коем случае! – запальчиво воскликнул губернатор. – Расследование должно быть продолжено!

Было видно, с каким трудом ему далось это решение. Губернатор хотел еще что-то сказать, но в дверь комнаты постучали.

– Да! – бросил раздраженно Иван Аркадьевич. Вошла горничная Елены Павловны, держа в руках коробочку, завернутую в красную бумагу.

– Она выполняла мою просьбу, – забирая у нее эту красную коробочку, пояснил начальник сыскной графу. Тот кивнул и жестом отпустил прислугу.