Сыскная полиция начала работать в усиленном режиме. Повторно опросили околоточного надзирателя и сестру Лобанской Марию. И провел эти беседы лично Фома Фомич. Околоточный – пугливый, зажатый, не понимающий, что он делает в сыскной, рассказал полковнику все то, что до этого рассказывал Кочкину, правда, еще добавил, что у покойной Лобанской, в чулане, была целая батарея пустых бутылок из-под кларета. Фома Фомич взял это на заметку. Беседа с сестрой Лобанской натолкнула полковника на некоторые противоречивые мысли.

Мария Лобанская была, мягко говоря, некрасива, к тому же, что особенно не понравилось фон Шпинне, неопрятна. Тучная, голос имела быстрый, трескучий, как у сороки. Глаза маленькие, темные, спокойные, щеки налитые, розовые. Начальник сыскной, после того как она уселась, внимательно осмотрел ее, а потом задал странный вопрос:

– Вы были похожи с сестрой?

– Что? – протрещала она, непонимающе глядя на полковника.

– Я спрашиваю, вы были похожи с вашей покойной сестрой Серафимой?

– Да, да, – закивала она и через мгновение добавила: – Я даже покрасивше буду.

– Покрасивше, – повторил за ней Фома Фомич и с усилием потер подбородок. – А вы, значит, с сестрой не общались?

– Нет, после того как дядька наш Афанасьев все ей отписал, она загордилась, а я и не лезла, у нас тоже какая-никакая, а гордость имеется.

– А почему он все отписал ей одной?

– Да не знаю, – пожала плечами, – видать, она ему как-то больше глянулась.

– После ее смерти все ее владение перешло к вам?

– Да, а к кому же еще, я одна у нее родственница, больше никого нет, все померли.

– Она была замужем?

– Да какой там, кому она нужна… – отмахнулась Мария.

Начальник сыскной, прежде чем задать следующий вопрос, выбрался из-за стола и принялся расхаживать вдоль ситцевого диванчика. Мария Лобанская следила за ним, не поворачивая головы, только скосив взгляд.

– А может быть, у нее был любовник?

– Вы такие слова скоромные говорите, что мне прям не по себе, – проговорила она тихо и опустила глаза. – Любовник! – сказала скороговоркой, так обычно бросают слова неприятные, грязные. – Ну, это если какой совсем в отчаянии человек.

– А вот поговаривали, будто заезжал к ней некто Протасов, ситцепромышленник.

– Да ну, врут люди. – И тут Лобанская сказала то, что до сих пор как-то не приходило в голову начальнику сыскной – Да и почему именно к ней, домина, вы сами только подумайте, четыре этажа, и на каждом по восемь квартир. Он, этот ваш Протасов, мог приезжать к кому угодно.

От этих слов Фома Фомич даже тихо рассмеялся, как все, оказывается, просто. Он не стал больше ни о чем расспрашивать Марию Лобанскую, отпустил ее, а сам вызвал к себе Кочкина.

Чиновник особых поручений зашел без стука и остановился у дверей, готовый по первому требованию бежать туда, куда пошлют.

– Всех, кто у нас сидит в застенках, отпустить…

– Всех? – удивленно взглянул на Фому Фомича Кочкин.

– Всех, кого мы задержали по делу Протасова, кроме Николая, этот пусть еще посидит. Да, и еще, Руфину Яковлевну прежде отправь ко мне.

Через несколько минут приживалка с хмурым и осунувшимся лицом стояла в кабинете начальника сыскной.

– Присаживайтесь, Руфина Яковлевна, у меня к вам есть несколько вопросов…

– Снова будете из меня душу вынимать? – спросила она сварливо и, шурша платьем, уселась на один из стульев.

– Нет, не буду, – заверил ее фон Шпинне, – я вот что хотел у вас спросить: кто в доме Протасовых посылал Семенова, нового дворника, в лавку за товарами?

Приживалка задумалась.

– Да кто его туда только не посылал, его все пользовали, он ведь безотказный был, я даже удивлялась порой, а что это он такой сговорчивый, теперь-то понимаю…

– И все-таки, кто его посылал?

– Да все посылали!

Понимая, что так он, скорее всего, ничего не добьется, начальник сыскной решил поступить иначе: вынул из ящика стола хозяйственные записки, которые передал покойный Семенов, вытащил нужную и, развернув ее в сторону Руфины, попросил ту посмотреть и сказать, кто ее написал.

Приживалка только глянула и тотчас же назвала имя. Это прозвучало как гром среди ясного неба, но Фома Фомич никак не выдал своего крайнего удивления, только на несколько мгновений лишился дара речи.

– Это точно, вы не ошибаетесь? – спросил сухим голосом.

– Нет! – ответила Руфина Яковлевна.

– Ну что же, я вам очень благодарен…

– Да было бы за что! А когда вы меня отпустите?

– Когда отпущу? Прямо сейчас, вы свободны, можете идти, – тихо и грустно проговорил начальник сыскной.

– Правда? – не поверила ему приживалка.

– Правда, можете быть свободной!

Когда Руфина Яковлевна, не веря в то, что так легко смогла выбраться из мышеловки, покинула кабинет начальника сыскной, туда заглянул Кочкин.

– Заходи, заходи, – поманил его рукой фон Шпинне, – присаживайся!

– Да я постою…

– Нет, ты все-таки сядь.

Кочкин с неохотой прошел к дивану и сел.

– Что? – спросил лениво.

– Я знаю, кто написал письмо Арине Игнатьевне…

– Кто?

Начальник сыскной пересказал Меркурию свой короткий разговор с приживалкой.

– Не может быть! – воскликнул тот и даже привстал.

– И тем не менее. И, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, нам нужно будет еще кое-что проверить.

– А это не может быть ошибкой? – высказал предположение Кочкин.

– Скорее всего, нет, но проверить все равно нужно. Чем мы, собственно, и займемся.

Глава 49. Конец следам говорящей обезьяны

Глава 49. Конец следам говорящей обезьяны

Начальник сыскной всякий раз, когда нападал на след преступника, не считался ни со временем, ни с людьми. Для него не существовало слова «усталость», он переставал отличать день от ночи. «Потом отдохнем!» – говорил обычно, глядя на Кочкина безумными глазами, в которых не было ничего, кроме желания побыстрее схватить злодея. Этим он и восхищал, и пугал. С ним в такие моменты никто не спорил, никто не роптал, все соглашались и беспрекословно выполняли приказы. Сыскная работала как швейцарские часы. Задания, на которые в другое время уходили недели, агенты выполняли за считаные дни.

Всю жизнь Саввы Афиногеновича Протасова за время, прошедшее со смерти Лобанской, восстановили практически по минутам. Были опрошены сотни свидетелей: приятели-промышленники; шапочные знакомые; прислуга ресторанов, где он обедал; магазинов, где он что-либо покупал; парикмахеры, врачи, деловые партнеры… Каждый из них что-то да добавлял к портрету убитого фабриканта. Так стало известно, что Савва Афиногенович пил только водку, но дома держал большую коллекцию хороших французских и немецких вин. По вторникам после ужина обычно уезжал в купеческий клуб и брал с собой несколько бутылок легкого вина – кларета. Полковник не забывал и о том, что в письме, которое ему передал покойный Семенов, указывался именно вторник. После смерти Лобанской фабрикант перестал наведываться в клуб. Это позволило начальнику сыскной сделать вывод, что промышленник по вторникам ездил вовсе не на встречу с приятелями, а посещал Лобанскую, и вино, которое он брал с собой, предназначалось ей. Что подтверждали слова околоточного надзирателя о целой батарее пустых бутылок, обнаруженной в чулане Лобанской после ее смерти.

Фома Фомич уже в который раз перечитывал личные дела, всевозможные справки, донесения агентов. Он знал эти бумаги почти наизусть, однако понимал – не все еще осмыслил. Внимание его привлекла одна запись из допроса буфетчика трактира «Самарканд», в котором Протасов очень часто обедал и порой встречался с деловыми партнерами. Полковник выписал фамилию, одну из тех, с кем фабрикант виделся незадолго до смерти, и, со слов буфетчика, передавал тому деньги. «Зачем?» – подумал Фома Фомич. Пригласил Кочкина и, сунув ему бумажку, велел выяснить об этом человеке все и в кратчайшие сроки.

То, что рассказал на следующий день чиновник особых поручений, озадачило полковника, и он решил лично встретиться с этим человеком. Это был доктор Свиваковский, он имел частную практику и, как поговаривали, оказывал специфические услуги женщинам в интересном положении. Доктор вначале удивился визиту начальника сыскной, потом наотрез отказался что-либо рассказывать о своих делах с покойным Протасовым. Пришлось доктору пригрозить обнародованием некоторых неприглядных моментов прошлой жизни эскулапа, и он поведал то, что заставило Фому Фомича буквально оцепенеть от удивления и ужаса. Фома Фомич блуждал ошалевшим взглядом по кабинету доктора, не мог найти точку опоры, все выглядело слишком неказистым. Но вот глаза его остановились на мертвенно-бледном лице Свиваковского.

– Все, что вы мне рассказали, это правда? – спросил он напряженно.

– Да! – кивнул доктор и виновато опустил глаза.

После беседы с доктором фон Шпинне вернулся в сыскную и сразу же велел привести к нему в кабинет содержащегося под стражей Николая Протасова.

– Отпустить меня решили? – спросил тот развязно, едва переступил порог кабинета.

– Присаживайся! – пропуская его слова мимо ушей, сказал Фома Фомич и указал на стул. Николай сел и вопросительно уставился на полковника.

– Так отпускаете меня или как?

– Как же я тебя отпущу, ведь ты убийца! – проговорил начальник сыскной.

– Я никого не убивал! – заявил тот решительно.

– Ладно, – кивнул Фома Фомич, – сейчас прокатимся к вам домой и там уже разберемся, кто убивал, кого убивал и как убивал.