– Тоже верно! – согласился полковник и продолжил: – Но перед тем как мы начнем действовать, нам нужно немного порассуждать. Прежде всего нужно ответить на один вопрос: откуда у Семенова появилось это письмо, и почему оно показалось ему заслуживающим внимания?

– Где-нибудь нашел… – не очень уверенно пробормотал Кочкин.

– Да нет, не где-нибудь, – возразил фон Шпинне, – я перед твоим приходом беседовал с одной из приживалок, с Руфиной Яковлевной, так вот, она мне, кроме всего прочего, сообщила, что Семенову поручили вычистить комнату дяди Евсея.

– А почему именно Семенову, что, никого другого не нашлось?

– Прислуга тамошняя немного привередливая, к тому же суеверная, а тут безотказный Семенов – что ни поручат, все выполнит. Велели все, что в комнате от старика осталось, собрать, вынести на пустырь и сжечь. Я поначалу не обратил внимания на эти слова приживалки, а теперь вот понимаю, что, скорее всего, Семенов нашел это письмо там, в комнате старика. Вижу, ты не понимаешь, почему письмо, адресованное Арине Игнатьевне, оказалось в чертогах дяди Евсея?

– Не понимаю, – простодушно глядя на полковника, мотнул головой Кочкин.

– Арина Игнатьевна, как оказалось, не умеет читать. Все письма, которые приходили на ее имя, читала либо Руфина Яковлевна, либо дядя Евсей. Но предпочтение Протасова отдавала старику. По какой причине, мне не известно. Она даже очки ему заказала. Так вот, скорее всего, письмо, которое нашел Семенов, Арина Игнатьевна либо забыла у Евсея, что маловероятно, либо оставила его на сохранение. Семенов обнаружил его, обратил внимание на почерк, вспомнил, что где-то что-то похожее уже видел, сравнил и понял, кто автор письма. Правда, для меня остается загадкой, как так получилось, что об этом стало известно убийце?

– Может быть, Семенов вел какую-то свою игру, – предположил Кочкин.

– Может быть, может быть, – в задумчивости повторил фон Шпинне и добавил: – Мы как-то в печальных хлопотах забыли, кто такой Семенов. Не исключено, что он решил сыграть в свою пользу и пригрозил убийце разоблачением. Одно можно сказать с большой долей вероятности – его убили из-за этого письма, правда, не совсем понятно, какую угрозу оно представляет… Ну, я думаю, в дальнейшем разберемся. Теперь, что мы можем сказать об авторе этого письма без подписи, скорее всего, это женщина…

– Почему женщина? – спросил Меркурий.

– Во-первых, она себя так называет, а во-вторых, почерк женский… конечно, есть такие доки среди злоумышленников, которые могут выдать себя за женщину и почерк подделать, но это, как мне кажется, не наш случай, слишком все сложно бы получилось, да и зачем? Кто она может быть, эта женщина, как узнала о любовнице Саввы Афиногеновича и, более того, смогла подслушать тайный разговор, где обсуждалось убийство? Единственное место, где это могло произойти, это квартира любовницы, как ее там?

– Лобанская! – подсказал с ухмылкой Кочкин, он знал – начальник сыскной помнит эту фамилию, просто проверяет своего чиновника особых поручений.

– Лобанская, – кивнул Фома Фомич, – значит, автор письма была вхожа в дом Лобанской; и не просто вхожа…

– Служила там прислугой, – предположил Кочкин.

– А что, может быть, в деле подслушивания и подглядывания у прислуги большие возможности. Но заметь, женщина грамотная, это, конечно же, не редкость, но и нельзя сказать, что сплошь да рядом все умеют читать и писать. Так, с этим более-менее понятно, что дальше? Дальше эта, предположительно, прислуга каким-то образом оказалась в доме фабриканта. Как так получилось? Мне ничего иного не приходит на ум, кроме как то, что Протасов сам взял ее на службу. Зачем? И самый, на мой взгляд, главный вопрос, почему эта прислуга так боится разоблачения, что готова на самые решительные действия – на убийство?

– Семенова задушили, а способна ли женщина на такое? – спросил Кочкин, хотя из опыта службы в полиции знал – способна, но спрашивал исключительно чтобы поддержать разговор.

– Ну, женщины, и тебе это хорошо известно, разные бывают. Затем, мы почему-то не говорим о том, что у нее ведь мог быть соучастник и, может быть, не один. Ты разве такое не допускаешь?

– Допускаю. В этом доме может произойти все что угодно, как, впрочем, и в любом другом.

– Верно! – кивнул Фома Фомич. – Главное, чтобы возникли определенные условия. А в доме Протасовых они возникли: много денег, противоречий, жадность, желание прибрать к рукам все, что плохо лежит после смерти хозяина. – Начальник сыскной замолчал, раздумывая, убрал в ящик стола письмо и хозяйственные записки, после чего решительным голосом заявил: – А теперь действовать! Пойдем по следу, который нам оставила механическая обезьяна, куда-то он нас да приведет.

– С чего начнем? С Лобанской?

– Да! Нам нужно ее отыскать, расспросить, если понадобится, препроводить сюда, – фон Шпинне постучал по столу, – в сыскную, ну, если, конечно, будет несговорчива, а ответит на все наши вопросы, то и нечего ей здесь делать. Ну что, адрес у тебя есть, поезжай, а я останусь на хозяйстве…

Глава 48. По следу механической обезьяны

Глава 48. По следу механической обезьяны

– Лобанская Серафима Дмитриевна, актриса из Москвы. Ох уж мне эти московские актрисы. Ну и что она говорит? – Начальник сыскной вопросительно взглянул на Кочкина.

– Ничего! – ответил тот, усаживаясь на ситцевый диванчик.

– Упрямится? Почему в таком случае ее не доставили сюда? – Фома Фомич холодно улыбнулся.

– Лобанская Серафима Дмитриевна умерла десять лет назад, похоронена здесь у нас, на Разбегаловском кладбище, я был на могиле. Там все в исправности, гранитный монумент, бронзовое литье, за могилой следят, сторож говорит, родственники.

– Ты отыскал этих родственников? – это прозвучало даже не как вопрос, а скорее как утверждение.

– Конечно! – кивнул чиновник особых поручений. – Это ее старшая сестра Лобанская Мария Дмитриевна, проживает, кстати, в той же квартире, в которой до смерти жила Серафима Дмитриевна, в доме Афанасьева. Но дом называют афанасьевским по привычке, так-то он принадлежит Лобанской Марии, а до этого принадлежал Серафиме, после смерти которой перешел по наследству старшей сестре…

– Вот как? – Начальник сыскной удивленно мотнул головой. – Значит, как я понимаю, Лобанская Серафима была не просто содержанкой Протасова, а была домовладелицей… А как она заполучила дом?

– Как ни странно, это наследство, Афанасьев, старый владелец, был ее родным дядей по матери.

– Странно, что дом он оставил не старшей сестре, а младшей, – проговорил Фома Фомич, – ну да ладно, это их дела, а теперь скажи мне, как, собственно, умерла Лобанская Серафима Дмитриевна?

– Она отравилась!

– Да? – Полковник заерзал на стуле. – Это интересно, очень интересно. То есть – самоубийство?

– Да как сказать…

– Сестра?

– Едва ли, – отрицательно повел головой Кочкин, – она приехала уже после смерти Серафимы, как мне стало известно, даже на похоронах не была.

– А что говорят в части?

– Да что они говорят, морды пучеглазые, десять лет прошло, там уже все поменялись. Остался, правда, с тех времен околоточный надзиратель, да и тот, душа сивушная, ничего не помнит. Говорит только, что якобы отравилась она вином, и вино это было, опять же по его словам, недешевым, он даже название запомнил – кларет…

– Кларет? – Глаза фон Шпинне сузились. – Да, действительно, дорогое, а в наших краях так и вовсе редкое… А Серафима Лобанская была, оказывается, ценительницей вин. Но довольно странный способ наложить на себя руки, взять дорогое вино, подсыпать в него яд, а потом выпить… Что еще рассказал околоточный надзиратель?

– Да что еще, – Кочкин тяжело вздохнул, – говорит, ничего не помню, все забыл, а вот что касаемо выпивки, тут у него память отменная. До сих пор, говорит, перед глазами стоят бутылки с кларетом и лафитные стаканы… Один полный, ну прямо до краев, чуть стол толкни и расплескается, а другой, из которого Лобанская пила, пустой, только на донышке чуток розовеет.

– Ну вот, никакое это не самоубийство, отравили Лобанскую, тут все яснее ясного, если, конечно, околоточный не врет… – сказал, блестя глазами, Фома Фомич.

– Да ему врать зачем, в чем прок?

– И то верно! – согласно кивнул фон Шпинне. – Мне другое интересно, если все было так очевидно, почему не проводилось следствие, почему об этом убийстве нет нигде никаких упоминаний, странно, очень странно… Хотя, если предположить, что Лобанскую, только предположить, отравила Протасова Арина Игнатьевна, как любовницу своего мужа, то все более или менее проясняется. Савва Афиногенович узнал про это и, во избежание скандала, скупил всех и вся на корню, кошелек-то у него толстый… – начальник сыскной замолчал, потирая кончик носа, смотрел в пустоту, потом встрепенулся перевел взгляд на Кочкина: – Я знаешь что сейчас вспомнил?

– Что?

– Ужин в доме Протасовых, там к столу подавали вино, как раз кларет, правда, его никто не пил, даже мне не предлагали.

– Зачем тогда выставляли? – спросил Меркурий.

– Ну, это другой вопрос и сейчас для нас неважный, главное, что в доме Протасовых есть кларет, и я тому свидетель. Так, так, так… Подытожим: десять лет назад Арина Игнатьевна получила анонимное письмо, оно у нас, спасибо еще раз Семенову, из которого она узнала, что у ее мужа есть любовница, и, более того, муж вместе с любовницей замышляет ее убийство и лишение всех детей наследства. Это заставило Арину Игнатьевну пойти на убийство Лобанской. Правда, возникает много вопросов, почему Лобанская села пить с Протасовой, ведь наверняка любовница знала, кто к ней пришел. Почему она вообще впустила ее к себе в дом? Под каким предлогом Арина Игнатьевна пришла в дом к Лобанской? И, чтобы ответить хотя бы на один из этих вопросов, нужно продолжать рыть носом землю! – Начальник сыскной, улыбаясь, посмотрел на своего чиновника особых поручений, в глазах Кочкина легко можно было прочесть понимание того, чей это будет нос.