– Да… – Протасов поскреб затылок, – вроде как ему показалось, будто в доме был Леонтий…

– И как же он смог проникнуть в дом? Я так понимаю, дорога туда ему была закрыта!

– Вы сами знаете, какие у него отношения с Руфиной, она ему открыла…

– Мне другое непонятно – зачем приживалка открыла дверь сразу двоим: конюху и Новоароновскому. Если у нее в тот момент был управляющий, то впускать Леонтия было безумием.

– Я тоже не могу понять, может быть… – Никита замолчал, раздумывая, говорить или нет.

– Ну, ну! – торопил его начальник сыскной.

– Может, она так задумала, хотела от одного любовника избавиться руками другого…

– Интересное предположение! – откинувшись на спинку стула, кивнул фон Шпинне. – Но что заставило ее так поступить, ведь она собиралась замуж за управляющего и вдруг вступила в сговор с Леонтием?

– Она сама мне говорила, что надоел ей этот Новоароновский и что конюх милее… – подняв брови, точно сплетница, тихо проговорил Никита.

– А почему она с вами делилась такими интимными подробностями своей жизни, у вас с ней были хорошие отношения?

– Да нет, обычные. Просто накипело, наверное, вот она первому попавшемуся и рассказала…

– Она говорила вам, что хочет избавиться от своего жениха? – спросил, наивно глядя в глаза Никиты, начальник сыскной.

Ах, какой у Протасова был соблазн сказать: «Говорила, да, говорила! Даже объяснила, как это будет делать», но он понял – нельзя, слишком все нарочито получается. Приходит к нему приживалка и начинает мало того что на жизнь жаловаться, так еще и сообщает, как будет убивать одного из своих любовников… А у начальника сыскной лицо сонное, но глаза ишь как смотрят по-волчьи, из-под бровей, того и ждет, чтобы ухватиться, только руку дай…

– Нет, ничего такого она мне не говорила!

– Но вы ведь все равно ее подозреваете?

– А больше некого. Все беды у нас от нее. Может, и отец погиб по ее вине, кто же это знает…

– Поясните. Вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

– Нет, – мотнул головой Протасов, – я ничего не знаю, просто мне кажется, что Руфина руку к смерти отца приложила…

– Вы же еще недавно утверждали, будто его убила обезьяна. Передумали?

– Нет, я и сейчас так считаю. Только ведь она не могла сама до этого додуматься, кто-то игрушку направлял. А почему не Руфина?

Странные вещи говорил Никита. Это еще раз убеждало начальника сыскной в том, что второй сын Протасова обладал изощренным умом. Ведь не говорит прямо – Руфина виновата, а только лишь предполагает.

– Вы считаете, приживалка заводила обезьяну?

– Нет, тут речь не о том, кто заводил… – Никита замолчал, его глаза испытующе уставились на фон Шпинне.

– А о чем же?

– Руфина, это мне точно известно, ворожит…

– Ворожит?

– Ведьма она. Вот так, если честно сказать, ведь страшна она с виду, а мужики к ней льнут, почему? Вот! А я слыхал, в деревнях есть такие, кто даже умерший скот на ноги поднимают и по двору бегать заставляют. Вот она оживила обезьяну и заставила убить отца…

– И дядю Евсея! – добавил начальник сыскной.

– Его, – Никита замолчал и, подумав, добавил: – Его, мне так кажется, обезьяна по ошибке задушила…

– Да, да, – кивнул фон Шпинне. И, принимая правила игры, сказал: – А вы, Никита, никогда не думали, что, возможно, вашего отца обезьяна тоже убила по ошибке?

– А кого же она тогда собиралась убивать? – спросил Никита, скорее всего, у себя, чем у Фомы Фомича.

– Вас, например, – начальник сыскной проговорил так, будто речь шла о чем-то малосущественном и давно забытом.

– Меня? – Глаза у Никиты широко открылись, похоже, он никогда не думал о такой возможности.

– А что в этом невероятного, – взглянул на него полковник, – ведь убила же она дядю Евсея, и я не думаю, что это была ошибка! Вот с вашим отцом она, может быть, и ошиблась. А дядя Евсей – не ошибка, его убили намеренно, скорее всего, он что-то знал…

– Да что он мог знать? – воскликнул Никита с уверенностью.

– Многое, – не согласился с Протасовым начальник сыскной. – Ведь вы считали его глухим и обо всем болтали в присутствии старика, а он сидел, слушал, да на ус мотал. Потому что хитрым был, правда, в конце концов проговорился, это его и сгубило.

– Вы о чем? – настороженно посмотрел на Фому Фомича Никита.

– Все что угодно, – пожал плечами начальник сыскной. – При нем могли вестись всякие разговоры, даже секретные. Никто и не думал, что глухой как пень старик слышит! Вот и болтали…

– Все равно не понимаю, – мотнул головой Протасов, – что он мог услышать…

– Да хотя бы то, что кто-то задумал убийство…

– Да кто его мог задумать? – удивился Никита.

– А кто убил четверых?

– Но это же не мы!

– Кто знает… – тихо, но так, чтобы Протасов услышал, проговорил Фома Фомич и полоснул того взглядом. – Еще ничего не ясно, убийцей может быть кто угодно, любой в этом доме, начиная от вас и заканчивая Руфиной Яковлевной…

– Но убийца-то все равно кто-то один!

– Этого сейчас никто не знает, – начальник сыскной опустил руки, те повисли, как плети. Поводил головой из стороны в сторону, разминая шею. – На сегодня, пожалуй, достаточно, – сказал, глядя на Протасова. – Сейчас вас проводят в комнату, и я бы хотел вас попросить не выходить из нее до особых распоряжений…

– А когда они будут?

– Уже скоро!

Никиту увели.

– Кого следующего? – спросил, вращая осоловевшими от недосыпа глазами, Кочкин.

– Никого! – бросил вполоборота фон Шпинне.

– И что мы теперь будем делать?

– Возьмем с собой Николая, Никиту, Сергея и… – начальник сыскной прищурился, – и Руфину Яковлевну. Да, чуть не забыл, еще конюха. Разместим всех в подвале сыскной, пусть посидят. Завтра вернемся и допросим остальных.

– А если они сговорятся? – сказал Меркурий.

– Как? – Фома Фомич мотнул головой в сторону чиновника особых поручений. – Как они смогут сговориться, когда половина обитателей этого дома будет сидеть в нашем подвале под замком?

– А оставшиеся?

– Они могут сговориться, но без тех, кого мы заберем в сыскную, это будет уже не сговор.

Глава 45. Следующий после ночи допросов день

Глава 45. Следующий после ночи допросов день

Фома Фомич дал возможность всем, кто принимал участие в обыске протасовского дома, поспать подольше. Сам же только лег, сразу поднялся – не спалось, мысли донимали. Просто валяться не хотелось, поэтому он оделся и отправился на службу.

Улицы еще тонули во мраке, но на востоке небо понемногу розовело… До Пехотнокапитанской добрался за полчаса быстрым шагом. На пути попался только один, пугливо жавшийся к забору, прохожий. «Какой-нибудь поздний гуляка…» – мелькнуло в голове полковника.

Дежурный его не ждал, потому был взволнован. Фон Шпинне даже заподозрил непорядок в сыскной, но, быстро обойдя караульную комнату, арсенал и прочие подсобные помещения, ничего не обнаружил. Нервное поведение агента отнес на счет своего внезапного появления.

Поднявшись в кабинет, начальник сыскной зажег свет и отворил форточку, впуская свежий предрассветный воздух. Сел за стол и задумался. Маятник мерно тикающих часов без устали качался из стороны в сторону. Итак, что сыскная полиция имела на сегодняшний день? Четыре трупа, два из которых приписывались механической игрушке, а два других – конюху Леонтию.

– Конюх Леонтий, – вслух проговорил фон Шпинне и подумал, почему бы сегодняшний день не начать с допроса конюха, ведь ночью до него очередь так и не дошла. Нужно исправить это недоразумение.

Фома Фомич вызвал дежурного.

– Слушаю вас! – выкрикнул тот с порога и поджал губы.

– Давай мне сюда протасовского конюха, зовут Леонтий… Знаешь такого?

– Так точно, ваше высокоблагородие, знаю. Он у нас в самой первой камере сидит!

– Тогда веди и смотри внимательно, чтобы, не дай бог, не сбежал, а то он такой…

– У меня не сбежит! – бодро заявил дежурный и поднял острый, покрытый синеватой щетиной подбородок.

Всю свою жизнь начальник сыскной опасался такой вот уверенности, по личному опыту знал – все беды от нее, но махнул рукой – веди!

Через пять минут конюх сидел перед столом фон Шпинне на свидетельском стуле. Как только Леонтий вошел, полковник почувствовал крепкий, острый запах, исходящий от протасовского работника. Вот, значит, о чем говорила Руфина Яковлевна! Да, с ее носом лучше держаться от Леонтия подальше…

– Знаешь, за что ты здесь? – без уточнения имени спросил фон Шпинне.

– Нет! – мотнул головой конюх.

Начальник сыскной осмотрел его. Худощав, но в плечах широк, это указывало одновременно на силу и выносливость. Лицо с хитрецой, щеки впалые, хрящеватый нос. Волосы на голове темные, короткие. Глаза беспокойные.

– Какие отношения у тебя были с Руфиной Яковлевной… – фон Шпинне запнулся, он не знал ее фамилии. При упоминании приживалки лицо Леонтия мгновенно поглупело, он смутился.

– Ну, мы это с ней… – кадык на жилистой шее дернулся, – у нас с ней отношения…

– Какие? Она тебе бороду расчесывает или что?

– Так нету же у меня бороды? – Конюх коснулся руками лица.

– Вы с Руфиной Яковлевной были любовниками?

– Нет, я на ней жениться хотел…

– А чего же не женился, чего тянул?

– Да она говорит, выйду за тебя, если лошадей своих бросишь. Мол, пахнет от тебя крепко…

– Ну а ты что?

– Куда мне от лошадей? Это же моя служба. Лошадей брошу, и куда? Получается – некуда! Я ей говорю: «Это запах с непривычки, а вот обвыкнешься, тогда не будешь замечать…» А она: «Нет, я к этому запаху никогда не привыкну!»