– Стало быть, вы расстались с ней на почве запаха?

– Да, я несогласный был лошадей бросить, а она не согласна была на запах. Вот и не сошлись.

– Ты знаешь, что у нее другой появился?

– Знаю! Новоароновский, но ведь его же убили!

– Тебе откуда про убийство известно? – с тихой ленцой спросил Фома Фомич, начиналась самая интересная часть допроса.

– Все про это говорили в доме, вот и я слыхал!

– А ты слыхал, что тебя все подозревают в убийстве, даже не подозревают, что я такое говорю, тебя все обвиняют!

– Меня? – Судя по выражению лица, конюху это было не известно. А может быть, он только разыгрывал неведение. Фон Шпинне много всяких ловкачей насмотрелся, чтобы вот так вот сразу поверить.

– Ты любил Руфину Яковлевну, а Новоароновский ее отбил. Это – повод для ревности, а ревность – повод для убийства, все сходится!

– Да какая там любовь! – отмахнулся конюх и даже фыркнул, точно лошадь. – Не было у нас с ней никакой любви!

– А что было?

– Просто так сложилось: она одинокая, я одинокий, почему, думаю, нам не соединиться. Она всю жизнь по чужим углам, а у меня, как-никак, дом свой, хозяйство, сбережения, да и жалованье тоже вот получаю… Соглашайся только!

– Значит, не было любви?

– Нет, я уже не в том возрасте, чтобы влюбляться, а потом еще и ревновать… Я, если знать хотите, и не приставал к ней вовсе, потому как мне это и не нужно…

– Вы с ней не спали? – удивленно взглянул на конюха фон Шпинне. Леонтий открывался для него с иной стороны. Вот тебе и разговоры – бабник, а он к Руфине и не приставал… Может, врет? Но непохоже, не видно в глазах блудливости, свойственной любителям женского пола.

– До свадьбы какое спанье! – возмущенно проговорил конюх.

– Выходит, врали люди, когда про ваши горячие встречи болтали?

– Конечно, врали!

– А может, ты так говоришь только затем, чтобы тебя в убийстве Новоароновского не обвинили?

– Я так говорю, потому что это правда!

– И к смерти управляющего ты никакого отношения не имеешь?

– Нет!

– А вот некоторые люди утверждают, будто бы ты его убил, и даже видели, как ты это делал!

– Да ну! – флегматично проговорил конюх. Он не вскакивал со стула, не протестовал, размахивая руками, не кричал, что он в этот момент находился где-то далеко, он просто сидел и, не выказывая никакого суетного беспокойства, смотрел на фон Шпинне.

– Значит, не ты убил? – спросил тот с притворным сомнением в голосе.

– Не мое это дело – людей убивать, я человек смирный, покладистый…

– Так уж и покладистый? – не поверил фон Шпинне.

– Бывает, кого-то сгоряча огрею, да и то – за дело. По конской части, если непорядок какой, с нашим братом нужно… Где похвалить, а где и… – он сжал правую руку в кулак и погрозил невидимому нарушителю порядка.

– Согласен, мне такая педагогика по душе. Но бывает же, порой и смирный человек из себя выходит. Тогда держись – убить может…

– Может, не отрицаю, у самого такие мысли были…

– Какие мысли? – не дослушав до конца, фон Шпинне перебил конюха.

– Убить!

– И кого же?

– Да вы не знаете, это еще по молодости, давно. Но было, в том и сознаюсь!

– А что же тебе тогда помешало?

– Да не знаю, кто-то за руку придержал, или что-то придержало… – конюх замолчал, глаза подернулись дымкой воспоминаний, он тряхнул головой и закончил, – я уж и примерился, и замахнулся…

– Чем?

– Что? – Взгляд рассеянный, непонимающий.

– Я спрашиваю, чем замахнулся?

– Топором!

– Это была женщина, и она в тот момент спала? – спросил начальник сыскной.

– Вы так говорите, будто рядом со мной стояли! – удивленно уставился на фон Шпинне Леонтий.

– Нет, не был я там, просто служба у меня такая – догадки строить… А что ты, Леонтий, можешь сказать про вашего нового дворника?

– Что говорить? Хотел к себе на конюшню забрать, так он пропал куда-то… А работник он справный, не чета нашим. Если бы его на конюшню, вот бы мы там с ним порядок навели, любо-дорого посмотреть… – конюх говорил, мечтательно щуря глаза, словно не было в его жизни ареста, одиночной камеры, допроса…

«Да, – подумал начальник сыскной, – куда ему от лошадей…»

– Значит, говоришь, пропал? И ты не знаешь, где он?

– Нет, не знаю, – Леонтий едва заметно улыбался, он находился не в кабинете фон Шпинне, а у себя на конюшне. – Как в дом забрали, так и пропал!

– А ведь его, так же как и Новоароновского, убили! – сказал полковник, не отрывая взгляда от лица конюха.

– Как убили? – сорвался с места Леонтий, эта новость была для него ошеломляющей.

– Задушили! И все в доме почему-то уверены, что это ты…

– А я-то здесь при чем, при чем здесь я? – Конюх обессиленно рухнул на стул. – Зачем мне этого дворника убивать?

– Да я тоже думал, зачем? В чем он перед тобой провинился? Стал выяснять, и нашептали мне шептуны разные, что, дескать, были у него, у дворника, какие-то шуры-муры с Руфиной Яковлевной, и за это конюх Леонтий его порешил… Его и управляющего. Сделал все в доме, потому как там трупы нашли… Что ты на это скажешь?

– Я в дом не хожу, кто меня туда впустит? От меня ведь пахнет плохо! – ошалело вращая глазами, оправдывался Леонтий.

– Поговаривают, будто бы Руфина тебя по ночам впускала, и ты вроде всегда оставался у нее до утра…

– Да вранье все это! Я в доме ни разу не был. Не знаю, где там и что, какие комнаты, и кто в них живет… Нет моей вины в этих убийствах! – тяжело мотнул головой конюх.

– А ведь они еще одно душегубство на тебя свалить хотят… – сверля глазами Леонтия, тихим голосом добавил начальник сыскной.

– Это какое же? Небось говорят, это я хозяина придушил?

– Нет, с фабрикантом они все сходятся в одном – его убила обезьяна, а вот дядю Евсея – ты!

– А его-то за что мне убивать? – Конюх выглядел потрясенным нелепостью и в то же время тяжестью обвинений. Такое в его жизни, похоже, случилось впервые, и он не знал, как себя вести.

– Да все из-за Руфины Яковлевны!

– Это получается, у нее и с дедом что-то было?

– Поговаривают, но сама отрицает.

– Значит, она не думает, что это я Евсея убил?

– Сказала, не знает, может, и конюх…

– Вот стерва такая! На невинного напраслину возводит! – зло, с брызгами изо рта бросил Леонтий. – Ну, с Новоароновским еще ладно, можно на меня подумать, хоть я его и не убивал, а с дядей Евсеем – это уже через край! Это никуда не годится! Получается, я боялся, что она от меня к старику сбежит, да еще к какому – глухому и трухлявому…

– Ну, как оказалось, не был он глухим, – проговорил начальник сыскной, украдкой наблюдая за конюхом.

– Что это значит?

– А то и значит – не был! Он все слышал, а глухим только притворялся…

– Может, его потому и убили, что он чего-нибудь услыхал?

– Я тоже так думаю! – радостно воскликнул начальник сыскной. – Он что-то услышал, чего слышать было не нужно. И ладно бы услышал, ведь сказал, будто знает такое, от чего никому не поздоровится, если он это расскажет. Савва Афиногенович на эти слова сильно обиделся, и у них с дядей Евсеем ссора случилась…

– Не может такого быть! – возразил Леонтий.

– Почему? – насторожился начальник сыскной.

– Я знаю, как Савва Афиногенович к дяде Евсею относился – уважительно, и чтобы он ему когда плохое слово сказал…

– А я ведь был при этой ссоре, сам все видел. Или ты мне не веришь?

– Верю, конечно… – озабоченно смотрел перед собой конюх, – просто для меня то, что вы говорите, как-то непривычно. Вот я и сказал про их отношения друг к другу…

– Нет, Леонтий, ты мне сказал, как Савва Афиногенович относился к дяде Евсею, и ни словом не обмолвился, как дядя относился к племяннику…

– Ну, а что дядя Евсей? Мы же все думали – он глухой, все время молчал. Придет, бывало, на конюшню, сядет и молчит. Ему, я так понял, лошади нравились.

– Старик, когда приходил к вам, говорил о чем-нибудь?

– Нет! – отрицательно мотнул головой конюх.

– А вы в его присутствии не упоминали о чем-нибудь таком?

– О чем?

– Что старику слышать не полагалось, секреты какие-нибудь, тайны…

– Да какие тайны у нас на конюшне? Только и разговоров что про лошадей… Ну, может быть, ругнемся порой, а так – нет, ничего, что могло бы старика обидеть!

– Ну, еще бы знать, что его могло обидеть! – бросил разочарованно начальник сыскной и продолжил: – Часто старик приходил на конюшню?

– Поначалу нет, а потом зачастил, чуть ли не каждый день. Мы его уже под конец и замечать перестали – обвыклись!

– Под какой конец?

– Ну перед тем, как умер он…

– Вы никогда не вступали с ним в разговор?

– Нет! – с улыбкой ответил конюх, его, похоже, забавляла мысль о беседе с глухим.

– Значит, как я понял, отношения у Евсея с Протасовым-старшим были очень хорошие?

– Да! – кивнул Леонтий. – Отеческие!

– Ты можешь этого и не знать, но я все же спрошу, какие отношения были между Саввой Афиногеновичем и сыновьями?

– Да какие… – конюх задумался, по лицу было видно, обуревают его сомнения: откровенничать с начальником сыскной или нет.

– Об этом разговоре никто не узнает! – тихо сказал фон Шпинне, тонко уловив настроение Леонтия.

– Да, я понимаю, но все ж как-то неудобно мне говорить…

– Если так, то это значит, отношения между ними были не самые лучшие, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, порой они ругались, – конюх почему-то перешел на шепот, – особенно с Николаем!

– Со старшим, значит. Ну, это и понятно, ведь он после отца главный! А как Савва Афиногенович относился к младшему?

– К Сергею?